Я поднялся на ноги, придерживаясь за стену. Мышцы протестовали, но слушались. Голова закружилась было, но быстро успокоилась. Система предупреждала о побочных эффектах, и я, действительно, замечал странности: тени казались чуть более синими, чем следовало, а яркие пятна света на полу отливали зеленоватым ореолом. Изменение цветовосприятия, ничего критичного. Тем более, надеюсь, это пройдет после адаптации, так что можно потерпеть.

Торн сидел за столом, спиной ко мне.

Старик склонился над чем-то, его широкие плечи были напряжены, седая голова чуть опущена. Перед ним стояла знакомая склянка с янтарной жидкостью, наполовину пустая, а рядом лежали какие-то корешки, пузырьки с маслами и глиняная плошка с густой тёмной массой.

Он готовил антидот. Или уже приготовил.

Я сделал шаг вперёд, и половица под ногой предательски скрипнула. Торн обернулся, и я замер на месте, поражённый увиденным.

Старик выглядел иначе.

Перемены были неуловимыми, но для меня, привыкшего читать состояние живых существ по малейшим признакам, они бросались в глаза с очевидностью вывески. Кожа на лице Торна, ещё несколько дней назад землистая и сероватая, приобрела здоровый, хоть и бледный оттенок. Мешки под глазами, набрякшие от бессонницы и болезни, заметно спали. Движения, когда он поворачивался, были скупыми, но в них появилась та уверенность, которую даёт отсутствие постоянной, изматывающей боли.

Но больше всего изменились глаза. Раньше в них тлела усталость человека, который знает, что умирает, и смирился с этим. Теперь там горело что-то иное, сложное, переплетение удивления, настороженности и чего-то похожего на надежду.

— Проснулся, — констатировал Торн ровным голосом. Он отвернулся обратно к столу, продолжая перебирать ингредиенты. — Воды выпей. Флягу я наполнил.

Я нашёл флягу у изголовья своей лежанки, сделал несколько глотков. Вода была холодной, с привкусом трав, и проходила по горлу живительным потоком.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, подходя к столу.

Торн на мгновение замер, его пальцы застыли над пузырьком с маслом. Потом он медленно поднялся, повернулся ко мне лицом.

Затрещина прилетела раньше, чем я успел хоть как-то среагировать.

Ладонь старика, жёсткая и шершавая, как кора дерева, врезалась в мой затылок с такой силой, что голова мотнулась в сторону, а перед глазами вспыхнули искры. Боль была резкой, обжигающей, но я устоял на ногах, хотя колени предательски дрогнули.

— Дед… — начал я, поднимая руку к затылку.

— Молчи, — отрезал Торн глухим, рокочущим голосом, в котором слышался сдержанный гнев. — Молчи и слушай, раз уж боги дали тебе уши, которыми ты, видно, пользоваться разучился.

Он сделал шаг вперёд, нависая надо мной. Старик не был высок ростом, но в этот момент казался огромным, заполняющим собой всё пространство хижины.

— Ты мог сдохнуть, — прорычал он, тыча узловатым пальцем мне в грудь. — Столетний Ядозуб, мальчишка! Тварь, с которой не всякий опытный охотник справится! А ты, щенок, который едва на ногах стоит, полез в его логово с одним ножом и горстью травы!

Каждое слово било, как удар молота. Торн не кричал, но его голос, низкий и хриплый, пробирал до костей.

— Ты понимаешь, что я нашёл бы твой труп где-нибудь в овраге? Обглоданный, разодранный, без единого шанса узнать, что именно тебя убило? Или вообще не нашёл бы, потому что в Пределе такие, как ты, исчезают бесследно!

Он отвернулся, тяжело опираясь на край стола. Плечи его вздымались от частого дыхания, пальцы побелели от того, как крепко он сжимал столешницу.

— Храбрый поступок, — выплюнул он, словно ругательство. — Безрассудный. Глупый. Мальчишеский.

Я молчал, понимая, что любые слова сейчас только подольют масла в огонь. За его яростью я видел то, что он старательно прятал от меня и, возможно, даже от себя: страх. Чистый, незамутнённый страх человека, который уже похоронил достаточно близких и не готов хоронить ещё одного.

Торн повернулся ко мне снова. Его лицо было осунувшимся, морщины казались глубже, чем обычно, но глаза, эти тяжёлые, пронизывающие глаза Хранителя Леса, горели живым огнём.

— Что бы я делал, если бы ты погиб? — спросил он тихо, и этот тихий голос был страшнее любого крика. — Кому бы я оставил всё это? Лес, зверей, саму эту землю?

Он обвёл рукой хижину, словно охватывая жестом не только стены с пучками трав, но и весь Предел за окном, все те квадратные километры древнего леса, которые охранял всю свою жизнь.

— Ты последний, кто у меня остался, — голос Торна дрогнул, и он тут же отвернулся, пряча лицо. — Последний из всей семьи, последний, в ком моя кровь. И ты лезешь к Ядозубу, будто у тебя девять жизней в запасе. Ладно я старый, отжил свое, но ты-то куда?

Тишина повисла между нами. Я слышал, как потрескивают угли в очаге, как где-то за стеной стучит дятел, как шумит ветер в кронах деревьев.