— В точку, — квакнула челюсть на набалдашнике, приподняв и опустив всю голову с седой шевелюрой.

— Шлайн написал, чтобы я позвонил вам, — сказал я такую же банальность.

— Чего же так поздно? — спросил Цтибор.

— Спотыкался по пути.

— Вы и тут спотыкнулись, — сказала челюсть, опять приподняв и опустив седовласую голову.

— Что вы имеете в виду?

— Гостиницу, в которую вас занесло. В записке предписывалось другая, зло сказал Цтибор. — А вы куда попали?

— Куда?

— Куда все русское отребье завозят!

Подбородок на набалдашнике послужил точкой опоры для сокрушенного покачивания седой головой. Возможно, добряк Праус осудил резкость, ущемляющую мою этническую принадлежность. А возможно, сокрушался по поводу моих несомненно опрометчивых поступков в Праге, нынешних и будущих.

— Вчера, после вашего звонка, в нашем тихом переулке появился «Фиат», в котором парочка изображала совокупление, — сказал Цтибор.

Бервида пенял справедливо. Я бы мог догадаться, болван, о причине стерильного беззвучия вокруг его голоса в телефоне и тишины, оставшейся потом, когда он разъединился. Нас грубовато, с техническими накладками прослушивали, и достаточно долго, чтобы засечь этот телефонный номер. И вычислить адрес виллы. В моей гостинице стояла станция перехвата.

Орелик в джинсовой куртке с мерлушковым воротником и девица оттерли меня от лифта, чтобы поспеть к своей телефонной станции где-то в гостинице. Они, конечно, получили упреждающий сигнал насчет моей личности, может, и фото пришло по факсу или электронной почте. А поскольку я отдался на волю водителю автобуса добровольно, гадать о том, случайно или специально он привез меня в российскую общагу, теперь поздно.

Техническую подготовку «Фиата» к ночной слежке я видел. Но кто мог подумать, что это из-за меня?

Ай да Милик, ай да сукин сын, тихоня! Ай да Виктор Иванович, тоже сукин сын и классик контрразведки одновременно…

— Мы поняли, что контакт с вами перехватили, — сказал Цтибор. — Мы верно рассчитали, что в «Фиате» профессионалы и назначенное место встречи у бензоколонки они воспримут как кодовое, то есть предположат, что реальная встреча — в другом месте и в другое время… Все сошлось. Вместо «Фиата» с ночи появился «Фольксваген Пассат». Пустой, конечно. А когда мы выпустили из нашего гаража свой «Ауди», в «фольксе» тут же появился водитель и увязался за ним…

— У вас есть люди, — сказал я виновато. — Вам легче.

— Праус таскал его по всей Праге и увел до Колина.

Старикашка, перегнувшись вперед, уравновесил головой свой зад, приподнял его над диваном, затем выпрямился и потянулся, раскинув руки. Палка осталась возле дивана.

— Ладно, джентльмены, — сказал он. — Бросим это. В моем возрасте мало спят.

— Этот карбюраторный «Опель Аскона» вечно барахлит, на нем невозможно ездить, дергает на холоде, — попрекнул его Цтибор. — Подвести может.

— Но мы сбросили с хвоста «фолькс»! А про «Опель Аскону» они не знают.

— Спасибо, — сказал я. — Действительно спасибо.

Оба уставились на меня. Я испортил им маленький скандал. Чтобы поправить обстановку, я спросил:

— Кто эта парочка и что это за гостиница?

— Он нас спрашивает! — сказал про меня в третьем лице Праус. Пререкания удалось предотвратить. Они принимали меня в компанию.

— Джинсовый ковбой — нечто вроде диспетчера в Праге у каких-то то ли краснодарцев, то ли ставропольцев. Немного наркотики, немного проституция, немного рэкет среди работающих тут русских… Зимой гостиница пустует. Летом у него забот выше головы. В сущности, он там управляющий. Здание приватизировано на подставное лицо, — объяснил Цтибор.

— Полноватенькая — его жена? — спросил я.

— Нет, скорее, воробушек, — ответил Цтибор. И осекся.

Тягостное молчание затягивалось. Я не ловил Бервиду. Он сам вляпался.

В словаре Лэнгли «воробушек» — эквивалент «ласточки» на жаргоне Лубянки. Термины означают совратительницу, подсунутую нужному человеку на предмет последующего шантажа. Жаргон прилипает к подкорке, как пластырь. По нему судят о корпоративной принадлежности.

— Да ладно, — сказал я. — Забудем! Давайте наконец поговорим о Шлайне… Где он?

Я прозрел свое будущее, увидев великолепно обставленную, уютную, расчетливо встроенную в состоятельный пражский пригород «пивницу», которую немец Праус Камерон купил на имя чеха Цтибора Бервиды, чтобы не переплачивать налогов. Предприятие приобреталось в кредит, который предполагалось возвратить полностью. Бервида вступал в долю. Он прилично заработал в Чечне.

Вот бы такую на Рублевском шоссе!

В моей измученной душе возрождались не только идеалы. В ней прорастали мечты.

Заведение, в которое мы перенесли совещание, называлось, кто бы мог поверить, «У Кехера» — в честь национального героя, вошедшего в шпионские энциклопедические скрижали. На Рублевском шоссе что-нибудь подобное, вроде «У Абеля», могло, я предполагал, и отпугнуть клиентуру, в особенности крутую. Понадобится, конечно, переговорить с пиарщиками…