Лёха метнул взгляд в зеркало заднего обзора — и остолбенел.

На полу, словно выскочив из ада, Васюк душил толстого испанского придурка. Причём душил, чёрт возьми, развязанными руками. Видимо, Борис Смирнов, превозмогая боль, сумел частично освободить путы на ногах и ослабить верёвки на руках Васюка. А уж тот не раздумывал долго.

Теперь Васюк, казавшийся в мирной жизни неповоротливым здоровяком, выглядел, как бешеный клоп, вцепившийся в спину жирной туши. Испанец с вытаращенными глазами выронил нож, хрипел и лихорадочно пытался отцепить руки со своей шеи. Но его силы уходили, голова дёргалась из стороны в сторону, а Васюк с безумным лицом только давил сильнее.

Серанно Гадео, обернулся, резко дёрнулся — и в тот же миг вскочил, с перекошенным злобой белым лицом, уперевшись головой в потолок. Насколько позволяла тесная кабина, он рванулся вперёд, вытянув вперед руку с пистолетом. Дуло зажатого в руке пистолета дрожало, нацеленное в клубок дерущихся тел.

Леха показалось, он видит, как палец мерзавца начал выбирать короткий ход спускового курка…

Глава 3

Чебурек Судного дня

Самый конец августа 1937 года. Небо над побережьем Бискайского залива между Биарритцем и Сан-Себастьяном.

Серрано Гадео вздрогнул, как ужаленный, обернулся на шум и резко вскочил — насколько позволяла теснота салона. Его плечо врезалось в стенку, пистолет дёрнулся в руке, но он тут же выровнялся и, полусогнувшись, качнулся вперёд к клубку дерущихся.

Он целился прямо в эту бешеную груду тел, где Васюк, похожий на разъярённого зверя, вгрызался в тушу арабского мясника. Гадео заорал — сипло, судорожно, на испанском, бессвязными обрывками слов. Лицо у него побелело, как мел, пистолет затрясся в руке, палец лёг на спусковой крючок…

Лёха рванул штурвал влево, загоняя «Энвой» в вираж, пытаясь хоть немного сбить дерганому испанцу линию прицеливания. В этот момент Гадео, кажется, окончательно слетел с катушек. Он вскинул пистолет в сторону кабины, пытаясь поймать в прицел сидящего за штурвалом Лёху.

В крошечной кабине «Энвоя» оглушительно грохнул выстрел.

Лёха вскрикнул — боль обожгла раненное ещё под Барселоной предплечье левой руки. Пуля прошла по касательной, впилась в деревянную обшивку кабины и, преодолев сосновое препятствие, унеслась в голубую бездну за бортом, сделав аккуратную дырку, откуда немедленно потянуло холодным воздухом.

На одних рефлексах Лёха выкрутил штурвал вправо, буквально насилуя удивлённый лайнер, упрямо заставляя инертную тушу самолёта менять курс. «Энвой» резко завалился теперь на другое крыло. Гадео взмахнул руками, ловя равновесие, и сделал шаг вперёд, пытаясь удержаться на ногах.

И тут на сцену вышел Он.

Позабытый в вихре событий, преданный и брошенный Лёхой, но не сломленный и блистающий масляной аурой — Чебурек.

Когда-то он был с мясом. Или, возможно, с «мьсяо». История гавкающего ли, мяукавшего ли мьсяо внутри осталась нераскрытой. Сейчас же его трудно было идентифицировать. Но одно было точно — он был коварен. И лежал он себе в углу на полу, приплюснутый, ещё горячий, вонючий, ждавший звёздного часа. И этот миг настал. Воспользовавшись резким виражом «Энвоя», Чебурек двинулся в атаку!

Нога Гадео чётко наступила прямо в центр его жареной души. Скользкий жир сделал своё дело — подошва захватчика резко поехала вперёд и вбок. Испанец судорожно взмахнул руками, как испуганный гусь крыльями на льду, взвизгнул — и с коротким, глухим ударом рухнул навзничь, влетев головой в переборку.

Пистолет вылетел из его руки, описал грациозную дугу по салону, ударился о подшивку потолка, звякнул и исчез в хвосте самолёта, будто в цирковом номере.

Лёха застыл, глядя в зеркало. Потом его губы дёрнулись в усмешке, и он проорал:

— Что, суки?! Отведали жирного воина фронтового питания!

А в салоне Васюк всё так же яростно душил врага испанского народа, катаясь из стороны в сторону. Боролся с франкистским придурком, не отвлекаясь ни на чебуреки, ни на виражи.

Самый конец августа 1937 года. Небо над Уэской.

Харро Хардер привычно устроился в кабине своего «мессершмитта». Его самолет легко резал воздух и он просто наслаждался полётом. Небо чистое, видимость отличная, воздух ровный, как стекло. Они медленно набирали высоту, удерживая курс юго-восточнее Хуески, к привычной зоне боевого дежурства. Мотор урчал почти ласково, не надрываясь. Сзади и правее, метрах в семидесяти — ста, держался его ведомый.

Всё было спокойно. До этого момента.

Сегодня они прикрывали возвращение своего разведчика — тонкого, как карандаш, «Дорнье-17», шедшего по привычному маршруту из района Барселоны. Харро надеялся, что Йопп Бухвален, пилот «карандаша», не успел залить свои глаза в полёте и встреча пройдёт без приключений. По расчётам, его «юнкерс» должен был скоро показаться с юго-востока.

И вот — есть! В шлемофоне захрипел голос ведомого, всегда хваставшегося своим зрением:

— Первый! Первый! Справа тридцать, самолёт.