— И да, Любовь Аркадьевна! — мужчина встал и проникновенно посмотрел на Любочку, — Не сочтите за наглость, давайте сегодня поужинаем сегодня вместе…

Самый конец августа 1937 года. Аэродром Альгвайре, 15 километров севернее города Лерида (Льейда).

Лёгкий двухмоторный самолётик с французскими опознавательными знаками бодро скользил над плоскими, выгоревшими полями Лериды, как большая стрекоза с бензиновым выхлопом. Машина шла довольно низко — то ли экономила силы, то ли просто скрывалась от ненужных попутчиков. Со стороны она могла показаться мирной, чуть ли не игрушечной, если не знать, что внутри сидели трое мужчин в не самом парадном виде. Один лежал на полу салона с пулевым ранением, другой внимательно рассматривал окрестности с перевязанной рукой, третий же — с синяками на лице и распухшим горлом — морщась, держал за штурвал.

— Всё, кончилось твоё шоссе, Шумахер, — бодро пихнул Лёха Васюка. — Сваливай давай с водительского места! Санитарный автобус переходит в режим ручного управления.

— Да ладно тебе, — прохрипел Васюк. — Я же ровно вёл. И как вы с этой баранкой от грузовика вместо нормальной ручки управляетесь?!

Васюк, ещё немного повозмущавшись, всё же передал Лёхе «баранку от автобуса» и перебрался назад, усевшись по соседству с пилотом прямо на пол, натужно хрюкнув от неловкого движения, вызвавшего боль в шее. Вид у него был самый что ни на есть геройский — помятая физиономия, вся в синяках, распухшая и наливающаяся синевой шея и расцарапанные руки. Он пару секунд поглядел на Лёху, потом — на Смирнова, устроившегося на полу кабины под одеялом.

— Он вообще дышит?

— Ещё как, — кивнул Лёха. — Кажется, даже похрапывает.

— Я всё слышу, — отозвался Борис Смирнов.

Потом все на секунду замолчали, переваривая произошедшее совсем недавно. Обстановка располагала…

Буквально час назад, отправив в незапланированное парашютирование двух самозваных угонщиков самолёта, Лёха развернул машину на восток, идя над Францией вдоль границы с Испанией. Постепенно между ним и Испанией стали вырастать Пиренеи.

— Лучше сделать крюк, чем общаться с «мессершмиттами», — озвучил свои размышления командир санитарного автобуса.

Минут через пятнадцать после схватки Васюк сел и даже хрипло подал голос, с некоторой попыткой задорности:

— Алексей… ты вообще как?

— Я-то? — Лёха ухмыльнулся, не отрывая рук от штурвала. — У меня-то даже пуговицы на комбинезоне целы. Вон только грабка слегка кровоточит. Вот ты как? Дышать, двигаться, материться можешь?

— Ну… — Васюк неуверенно потёр шею. — Вроде жив, — просипел он в ответ. — Давай, подменю тебя минут на десять? Покажи, как рулить твоей балалайкой.

Самолёт шёл на восток, ровно, будто лениво скользя по воздуху. Снизу мелькали редкие пятна деревень, террасы полей, постройки — всё то, что в нормальной жизни казалось бы пейзажем, а сейчас просто фоном под крыльями. Казалось, и сами горы — не стоят, а поднимаются, ползут навстречу. Сперва чуть синеватая даль, потом чёткие, выпуклые линии — и вот уже впереди, справа, всплыла целая горная гряда.

Как корабль, вышедший из тумана.

Снежные, яркие, ослепительные на солнце склоны. На гребнях переливался ледник — то голубым, то белым, то серым. Центральная вершина вздымалась мощно и тяжело, метров на четыреста выше идущего на трёх тысячах «Энвоя».

— Красотища… — прошептал Васюк, охрипшим голосом, будто боялся спугнуть зрелище.

Лёхе пришлось чуть наклониться к нему, чтобы разобрать сказанное. Ответа не потребовалось — в такие моменты молчание работало лучше любых слов.

Они обогнули хребет с уважением. Плавно, по широкой дуге, почти как если бы совершали четверть круга почёта.

А внизу начиналась Испания. Их Испания.

Самолёт чуть вздрогнул. Шасси вышли с мягким стуком и встали на место. Лёха зашёл на посадку без круга, с прямой. Колёса плавно коснулись земли, простучали, подпрыгивая по не очень ровной траве, и самолёт покатился к стоянкам.

Машина докатилась почти до края поля и, по командам флажками от удивлённого дежурного, указывавшего, куда встать, развернулась и наконец замерла.

Кабину на секунду накрыла тишина.

— Поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны! — сказал в салон Лёха.

Смех прошёлся по кабине — живой, нервный, освобождающий от всего пережитого. Смех людей, которые вернулись.

Глава 4

Квадратные кирпичи и круглые волны

Сентябрь 1937 года. Удаленный пирс в порту Картахены.

Лёха сидел на краю пирса Картахены, поджав колени, удобно оперевшись спиной на покатый скос причала, как человек, которому сегодня некуда спешить, и который не уверен, что вообще когда-нибудь снова побежит. Под ним покачивались тени воды, лениво облизанные вечерним солнцем. В пальцах он лениво перекатывал очередной плоский камешек и запускал его в сторону гладкой водной пустоты. Камень шлёпался с глухим плюхом, оставляя на поверхности расходящиеся круги — аккуратные, правильные, как мысли, которые он не хотел думать, но всё равно думал.

Слева, у подгнившего швартовного бруса, на расстоянии маха правой руки, пряталась бутылка красного — одинокая, как маяк для уставшего моряка. Темное стекло ловило последние отблески солнца, а Лёха будто не замечал её, но и не отпускал из поля зрения, иногда протягивая руку и ловко выуживая беглянку из укрытия.

Это был, по версии командования, «единственный выходной». То есть днём его вместе с Остряковым дёрнули в порт к его морскому начальству, где сначала два часа обсуждали подводное пиратство, развязанное итальянцами против любых судов, заподозренных в поставках грузов в Испанскую республику и, самое главное, проводку очередного конвоя от побережья Алжира.