— Так что же удерживало его в дальних краях? — спросил Петрусенко. — Ваше желание?

— Нет, наоборот, видя его настроение, я звала вернуться. Но он сразу принимал веселый вид, шутил, что стать уездными домоседами мы еще успеем, и вез меня дальше.

И недели не прошло после возвращения Захарьевых в имение, как Ксения ощутила перемену в муже. Энергичный, остроумный, душа компании, нежный и внимательный к ней — таким она знала его больше года. В Захарьевке Василий сделался меланхоличным, а иногда просто угрюмым. И впервые довел ее до слез пренебрежительным, раздраженным тоном. Правда, это было один раз, и раскаяние его казалось таким искренним, что она, конечно же, простила. И следователю не стала бы говорить — да только просил он не упускать подробностей. Он, заинтересовавшись этим моментом, спросил;

— Как вы думаете, что вызвало в Василии Артемьевиче такие перемены? Может, у вас был на эту тему разговор? Вы спрашивали его?

Да, Ксения пыталась помочь мужу, пыталась понять, что с ним происходит. Но он мрачновато отшучивался, а, замечая испуг в ее глазах, брал себя в руки, становясь ненадолго прежним — веселым и ласковым. Он сразу по возвращении рьяно занялся хозяйством. И молодая жена поняла, что таким образом он пытается лишить себя свободного времени — лихорадочно ищет себе занятие.

— Боже мой! — Ксения обхватила руками свои худенькие плечи, словно мерзла, — Я нынче почти уверена, что его настроение связано с его исчезновением!..

До конца дня Викентий Павлович ходил по имению. Барский дом был красив и ухожен. Еще утром, подъезжая по широкой, уложенной желтой плиткой дорожке к высокому крыльцу с колоннами и дубовой резной дверью, Петрусенко подумал, что тут живут люди если не богатые, то очень обеспеченные. Широкие гостиные с удобными креслами и маленькими столиками, каминами и картинами на стенах говорили о том же. Мебель кабинетов — Захарьева-младшего и покойного Артемия Петровича, была отменной, в шкафах книги на родном, а также на немецком и французском языках. Следователь посидел в кабинете нынешнего хозяина, просмотрел стопку деловых бумаг, полистал подшивку газет. Он еще не знал, что хочет найти, да и не искал — осматривался. Говорил с людьми. Три разговора показались ему интересными.

Дворецкий, давний слуга Артемия Петровича, находился неотлучно при старом хозяине в последние дни его жизни. Захарьев-старший уже не вставал, знал, что часы его сочтены, и позвал сына. Это случилось вечером, а, прожив еще ночь, под утро он умер. Но тогда, в темной комнате, при тусклых свечах он долго говорил с сыном. Дворецкий несколько раз за время этой беседы тихо заходил в комнату: приносил отвар из трав, давал хозяину выпить лекарство, подбрасывал дров в камин. Он слышал, что разговор шел о хозяйственных делах, о наследстве. Но последний раз, ненадолго войдя в комнату с питьем, он уловил надрывный полушепот больного: «Вася, я молю тебя, не повтори моей ошибки! Я виноват перед тобой — прости, но не повтори! Женись на Ксении, живи семьей… Обещай же мне…» Василий сидел на постели, прижимал руку отца к груди. Коротко оглянувшись, сказал хрипло: «Поставь, Макарыч…» Голос его дрожал…

Старая нянька Василия жила в аккуратном зимнем флигельке в глубине большого сада. Сени пряно пахли травами, которые пучками свисали вдоль стен. Уютная комната, перегороженная широкой печкою словно на две — столовую и спаленку. Кружевные вышивки, горшочки с цветами, коврики на полу… От старушки, живущей здесь в покое и довольствии благодеяниями своих хозяев, следователь услышал все больше о том, какие славные и добрые люди ее баре, да о детстве Васеньки. Казалось бы, ничего полезного нет в этих воспоминаниях. Но у Петрусенко уже появилось предчувствие, что — ох, не простое дело досталось ему, и корни, возможно, уходят далеко в прошлое. Он мог, конечно, ошибаться, но все же внимательно слушал рассказ о том, как поженились Артемий Петрович и Мария Степановна, как долго жили, не имея детей, как уезжал барин надолго по разным делам — богатство-то трудами дается, — а барыня тосковала, крестьянских ребятишек собирала, учила их грамоте, даже музыке. А потом родился сынок долгожданный. Он родился не здесь в Захарьевке, а в Вологодской губернии, откуда родом была барыня, и где жила ее мать. Вернулась, когда Васеньке исполнилось полгодика, нашли ему кормилицу, а ее, Степаниду, взяли в няньки. Она была из семьи дворовых людей 3ахарьевых, и хотя уже лет десять как крестьян отпустили на волю, продолжала служить при барском доме. Но когда сделалась нянькой барчука, жизнь ее изменилась — стала Степанида словно бы членом семьи. В своем мальчике души не чаяла, и Вася был к ней добрый, ласковый, как и его родители. Шалун, конечно, но так на то и дите! Вот только беда — разлучали их часто. Пока маленький — все больше на глазах, а как подрос — то учится в городе, то к бабушке в Вологду поедет. Степаниду с ним туда не отправляли, не нужна, видать, там была. Вестимо, родная бабушка за ним небось лучше няньки ходила. Судя по всему, очень любила внучка. И то: ведь родился у неё на руках.

Долго ещё рассказывала старушка, угощая Викентия молоком с мёдом, про маленького барина, ласковую хозяйку-покойницу, строгого, но доброго барина. Петрусенко терпеливо слушал всё, надеясь, что что-то из сказанного пригодится в нужный момент.

Навестил он также и конюшню. Могучего вида молодой ещё мужик с кудлатой бородой вывел к нему жеребца, на котором в тот роковой день уехал из дому хозяин. Воронок — чёрный, с белой полосой на морде и белыми «носочками» на передних ногах, был хорош. Похлопав коня по крупу, Петрусенко спросил, не был ли Воронок запотевшим, усталым, когда вернулся один домой.

— Не, барин, — блеснул зубами конюх, оглаживая коня, — спокойно пришёл, тихо. Думаю, недолго шёл, есть ещё не хотел, пожевал немного, без охоты.

Утром следующего дня, после легкого завтрака, Викентий Павлович выехал верхом по той дороге, по которой ровно неделю назад уехал в неизвестность Василий Захарьев и по которой два часа спустя вернулся его конь. Конюх, предупрежденный Петрусенко накануне, подготовил ему Воронка, поддержал стремя и подсказал, что жеребец резвый, но узды слушается мгновенно, а вот шпор не переносит.

Викентий был неплохой наездник и сразу понял, что конь под ним отменный. Солнечное теплое утро, дорога, а, вернее, широкая тропа, идущая вдоль зеленеющего поля по кромке леска, запахи трав, черемухи… Так бы ехать, ни о чем не думая, наслаждаясь…

Судя по рассказам жены, слуг, в день исчезновения Захарьев был в хорошем настроении, поездка считалась необязательной, он даже думал отложить ее, но потом сказал:

«Какое отменное утро. Прогуляюсь до Белополья, да заодно и дело сделаю, к посреднику заеду». Значит, размышлял Петрусенко, ничто его не тревожило, не угнетало, заранее планов он не строил. К посреднику не торопился, то есть, по пути мог решить еще куда-нибудь заехать. И тут что-то случилось. Или возникли новые обстоятельства…