Наибольшего ожесточения бой достиг на корме, где находились основные силы турок и где рубился Получуб со своими отборными удальцами. Корма была завалена убитыми, упавшие раненые не уползали из-под ног сражавшихся, а старались выпустить в неприятеля еще хоть одну пулю либо нанести ему последний удар саблей или ятаганом. Некоторые, вцепившись в горло такого же раненого врага, катались с ним в смертельных объятиях по корме до тех пор, пока при очередном наклоне галеры на борт оба не сваливались в море или на гребную палубу. Бой па корме шел на равных, победитель еще не определился. Как нужна была здесь сейчас каждая сабля!

Поручик быстро сбросил с ног ботфорты, сжал в руке обнаженную шпагу. Отыскал глазами среди сражавшихся Получуба.

— Ура-а-а! — И бросился к сотнику.

Вначале успех был достигнут внизу, на гребной палубе. Янычары, атакованные от бортов, были прижаты к скамьям с невольниками и, страшась быть разорванными на части, сдались запорожцам. Согнав пленников на нос галеры и, оставив для их охраны десяток легко раненных казаков, остальные ринулись к корме. Навстречу им грянул залп из фальконетов. Это капитан галеры, понимая, что сражение достигло критической точки, приказал ударить картечью по захваченной запорожцами части корабля. Турецкие пушкари не утруждали себя выбором целей — отныне вокруг кормы находились только враги: ненавистные гяуры-запорожцы, невольники-гребцы, которые после плена станут до гробовой доски злейшими недругами Порты, а также бывшие товарищи по оружию, не пожелавшие во славу Аллаха принять смерть в бою и, сдавшись в плен неверным, превратившиеся в презренных предателей.

Картечь ударила в передние ряды взбиравшихся на корму казаков, смешала их, отбросила уцелевших назад. Она хлестнула по носу галеры, сметая за борт значительную часть пленных и нескольких конвоиров, засвистела между скамьями гребцов, валя их на палубу десятками. Это был последний залп корабельной артиллерии.

— Рубай! — проревел Получуб, пробиваясь к фальконетам.

— Рубай! — ринулись за сотником все сражавшиеся на корме запорожцы.

— Рубай! — И казаки с гребной палубы, отброшенные было картечью назад, вновь рванулись на корму.

Несколько минут ожесточенной рубки, и галера была в руках запорожцев. Получуб перевел дыхание, швырнул в ножны саблю, зычно скомандовал:

— По чайкам! На подмогу полковнику!

В лодке он первым делом зарядил пистолеты, рассовал их за пояс и по кобурам, по привычке хотел разгладить оселедец. И едва не взвыл от бешенства. Его красы и гордости не было — на макушке у основания чуба торчал лишь клок волос, а сам оселедец, ухоженный, напомаженный, любовно завитой, был срублен. У сотника перехватило дыхание, округлились глаза, он обеими ладонями принялся судорожно лапать голову.

— Срубали, оселедец срубали… — шепотом произнес он, оторопело глядя на Гришина. — Радости лишили, полжизни отняли. Ну, проклятые нехристи. Я вам за это…

Сгорая от нетерпения скорее рассчитаться с турками за причиненную обиду, сотник выхватил саблю, вскочил на скамью:

— Навались на весла, хлопцы! Веселее, други! Поможем пану полковнику!

Однако Сидловский в помощи не нуждался: галера, которую штурмовали бывшие под его командованием три чайки, уже была захвачена. По всем закоулкам корабля шныряли запорожцы, на корме толпа освобожденных невольников вершила скорый суд над захваченными в плен турками. У края кормы с ятаганами в руках стояли несколько бывших кандальников-гребцов, к ним одного за другим подводили пленных. Взмах руки, свист ятагана — и снесенная с плеч голова катилась по палубе, пинок босой ногой — и обезглавленное тело летело за борт. А перед палачом-добровольцем уже стояла новая жертва.

Получуб обратил внимание на одного из палачей. Высокий, худой, русоволосый, с бородой до пояса… Пронзительный взгляд голубых глаз, шрамы на обнаженном теле, сноровка опытного бойца — головы сносил коротким умелым ударом. Бывший невольник почувствовал к себе интерес сотника, потому что после окончания казни подошел к нему.

— Желаешь что-либо молвить, друже? — спросил он по-русски.

— Ловко саблей машешь. Не из нашего ли брата? Донец? Терец?

— С Дона-батюшки. А куда вы, други-запорожцы, путь-дорожку держите? Нет ли с вами моих землячков?

— Идем в поход сами, без помощничков. А вот куда, ведают лишь Господь Бог да пан полковник.

— Кто ваш полковник?

— Пан Сидловский.

— Сидловский… Сидловский… — донец сморщил лоб. — Не Яковом его кличут?

— Яковом.

— Покажь его.

— У главной мачты стоит. Рядом с высоченным казаком.

— Пойду погутарю с ним. А с тобой, сотник, — скользнул донец глазами по алому банту на эфесе Получубовой сабли, — мы еще не раз свидимся.

Донец остановился в шаге от Сидловского, впился в него взглядом.

— Не признаешь меня, полковник?

Сидловский внимательно посмотрел на бывшего невольника.

— Не знаю тебя, человече. А может, не помню.

— Последнее вернее, — невесело усмехнулся донец. — Пожалуй, я и сам не признаю себя после трех лет полона и галер.

— Кто же ты?

— Донского сотника Кравцова не позабыл? Не единожды вкупе с запорожцами плавал я со своими донцами на Анатолию и под Варну. Не раз встречался и с тобой, Яков.

— Сотник Кравцов? Михайло Кравец? Добре помню тебя, друже любый, побратим боевой. А что не признал сразу — не таи обиду. Зарос ты, как старец-отшельник, да и с обличья крепко спал.