— Понимаю, — кивнул я. — но это заставляет меня тут нее задать вам контрвопрос: что же вы имеете в виду под своей «бессмысленностью»? И не с этим ли связан ваш уход от мира, это почти затворничество, на которое вы себя сознательно обрекли в затерянном заповеднике?

На экране вновь возникло немо двигающее губами лицо. Оно было похоже на рыбу, вытащенную из воды. Это была женщина лет тридцати пяти. Миловидная, не без кокетства играющая глазами.

Я посмотрел на профессора, который замолчал, обдумывая ответ. Он напряженно вглядывался в экран, в эту женщину, и я вдруг понял, что он отказался не только от того мира, в котором жил, но и от чего-то большего.

— Иными словами, вы спрашиваете: не ушел ли я в этот скит оттого, что счел наш мир безумным?

— Да.

Квастму бросил на меня сверлящий взгляд и свел брови в одну линию, хмурясь.

— Что ж, мы, пожалуй, подошли к этому! — Он поднялся. — Послушайте, журналист, а где ваш блокнот и авторучка?

— У меня отменная память, — сказал я, заинтригованный его словами, — и я привык на нее полагаться больше, чем на перо и бумагу.

— Тем лучше. Итак, если вы разрешите, я начну за вас задавать себе вопросы. Ну а если я ошибусь, вы потом скажете. Идет?

— Идет.

Квастму шаркающе протопал передо мной к стене, и я только теперь заметил на ней изящные мелкие гравюрки, что-то про животных, издалека не разглядеть. Видно, я здорово был обескуражен в прошлый раз, если даже не оглядел помещение, в котором нахожусь.

— Сначала об экосаде. Он наверняка заинтриговал вас сверх всякой меры. Сразу скажу — это не было основной задачей, которую я перед собой ставил. Лес, если можно так выразиться, — побочный эффект моего открытия… Вы знакомы с ботаникой?

Я кивнул.

— Тогда вы меня легче поймете. Это было очень заманчиво — попытаться создать такое сообщество растений, где были бы представлены почти все известные виды.

— Почти все? — ошарашенно пробормотал я. — Но этого не может быть, ведь для каждого…

— Может, — кисло улыбнулся Квастму, — может. На свете все может быть. Я не буду вдаваться в философскую полемику по поводу моего открытия. Но чтобы вам были наиболее ясны истоки всего происходящего в «Спасателе», постараюсь ввести вас по возможности в курс дела. Итак, молодой человек, вы, наверное, знаете, что такое вирус?

Я согласно кивнул.

— На всякий случай напомню вам, что вирус в современном понимании — это мельчайшее кодированное целое информации, предназначенное природой для того, чтобы передавать живым существам, то бишь животным и растениям, сведения об адаптации.

— Постойте, — скептически удивился я, — а разве вирус не крохотное болезнетворное существо?

— Ни в коем случае. Вирус — не существо и не болезнетворное. Страшнейшие из вызываемых вирусом болезней — полиомиелиты и энцефалиты — поражают, причем, заметьте, только калечат, а не убивают, одного человека из ста тысяч. Это статистика. Так что все вирусные заболевания можно смело отнести к расстройству иммунной системы. Вирусы — это не чужеродный для живой природы элемент. Они — органическая и необходимая составная часть среды обитания, без которой невозможны ни адаптация, ни иммунная система, ни вообще эволюция.

— Эволюция?

Да, но об этом позже. А сейчас вам достаточно будет понять, что вирусы в природе — это многообразие генетических кодов, которые могут использоваться личностью или частично любым организмом в любых комбинациях и для любых целей.

— Короче, — перебит я его, подыгрывая, — вирус можно назвать дополнительной информацией, разлитой в среде? Да, информацией, которую может использовать все живое без исключения.

— Но тогда возникает вопрос откуда они берутся?

— Как откуда? — опешил Квастму. — Мы же сами их выращиваем. Вы должны знать, что любой вирус в состоянии перестроить живую клетку таким образом, что она начинает производить, подобно маленькому живому заводику, тысячи аналогичных вирусов.

— Да, но изначально-то? Вирусы разные, значит, они подвержены мутациям?

Профессор расхаживал по залу и к этому времени оказался у меня за спиной.

— Юноша, — сказал он новым, более спокойным, чем раньше, голосом, — вы случайно не голодны? — И в этой его интонации могла бы послышаться участливость и радушие, но мне. настороженному, она показалась подозрительной.

— Вообще то я не завтракал…

— Ну вот, а время для ужина. Может быть, перекусим?

Я нашел странной эту его манеру переключаться на другое в самом разгаре беседы, но пришлось подчиниться воле профессора. Возможно, это был хороший шанс хоть как-то расположить его к себе.