— Со снегом не помогу. Разве что могу посоветовать зайти под крышу.

— Под крышу… — снова протяжно, почти нараспев, произнёс кузнец, не сводя взгляда со свинцовых облаков, идущих ровным строем откуда-то с севера и подобравшихся уже к самой Стене. — Так я и сам могу.

— Может, есть другая… проблема?

— Слушай… пацан, — говорил он негрубо, просто не смог подобрать другого слова. — Я удивлён, что ты в угле разбираешься. И признателен, что сделали мне поставку. Но сейчас… сейчас это меня не спасёт.

— А что спасёт?

— Чудо. Ты можешь организовать мне чудо?

Надежда на чудо — это ещё один способ сдаться. Опустить руки перед натиском обстоятельств. Когда человек сам не способен преодолеть их, он ищет оправдание собственной слабости, и мозг находит его в вере, что только высшие силы, недоступные пониманию, запредельные способны решить его проблемы. Он сделал всё, что мог, но не вышло. Приди и помоги, ведь я так старался. Но уже в самом этом подходе скрыта ловушка. Человеку свойственно сдаваться чуть раньше, чем он может найти решение. Ведь это так просто… сложить руки и ждать, когда всё само собой разрешится. Или придёт кто-то могущественный и спасёт.

Но чудес не бывает. Есть лишь воля человека, способная преодолеть всё. Воля и знания.

Я не мог сказать точно, способен ли я помочь кузнецу, но у меня не было и мысли сдаться. За моей спиной стояли дети и подростки, которым негде жить и не на что надеяться. Которым не видать чуда ни при каких условиях. Если не мы сами, то кто тогда?

— Какое чудо вам нужно? — спросил я. — У меня они на все случаи жизни, по заказу.

Кузнец посмотрел на меня с недоверием. Кажется, вот-вот он засмеётся, поняв сарказм, или просто отвернётся и уйдёт, решив, что я над ним издеваюсь. Но он не сдвинулся с места. Вера в чудо уже лишила его воли, лишила способности мыслить критически.

— Идём, — сказал он и направился к входу в цех.

Я последовал за ним.

Могу ли я обеспечить то чудо, которое ему нужно? Посмотрим. Вот только если и смогу, то это будет всего лишь мои знания, а вовсе не божественное провидение.

Внутри была жара. Настоящая, душная, тяжёлая. Здесь воняло горячим железом, маслом и потом.

Узкие прямоугольные окна уходили под потолок вертикальными лучами. Сквозь них лился серый свет, но совершенно не разгонял мрак кузнечного цеха.

Здесь стоял звон и давящий гул исходящего под напором воздуха. Где-то внизу пыхтел механизм. Я слышал, как он ворочается в подвале, исходя отработанных паром.

У двух горнов трудились четыре человека. Третий — был не занят. Рядом с ним сидел огромный мускулистый мужик с голой спиной, но в толстенном фартуке с нарукавниками до локтей. Волосатое тело сплошь покрывали чёрные разводы от гари и пыли. Лицо, казалось, маской, украшенной боевым рисунком индейцев.

— Покажи ещё раз, Степан, — попросил кузнец, едва мы подошли ближе.

Степан развернулся к нам широкой грудью и уставился на меня. В глазах его было полнейшее недоумение.

— Чего показать? — пробасил он.

— Ковку.

— Кому? Я ж тебе уже всё показал. Не выходит. Ничего не получается. Крошится зараза. Хрупкое, как стекло. Удар не держит. Чё тебе ещё надо?

Субординацией здесь и не пахло. Хотя с чего я взял, что кузнец главный?

— Ему покажи, — с какой-то глубоко затаённой надеждой сказал кузнец, не особо веря, что это поможет. Но он уже был отравлен верой в чудо и искал его, где только мог.

— Дрыщу? — выпучив глаза, спросил Степан. — Ему-то на кой-ляд?

— Просто покажи.

Степан поднялся. Опустив плечи, поплёлся к горну.

— Жар держи, — сказал он, и кузнец, вздохнув «встал на меха».

Я не сразу понял, что это меха. Просто какой-то чёрный грязный конус на свисающей с потолка мягкой трубе. А под ним рычаги, торчащие прямо из пола. И тяги, уходящие куда-то вниз.

Кузнец потянул один из рычагов, и пол задрожал. Откуда-то снизу загудело, заворчало. Словно там проснулся и зашевелился ребёнок великана. Что-то зашипело, и под ноги, сквозь широкую кованую решётку, вырвались клубы пара. Гул нарастал, ворчание стало отчётливей.

— Готов? — крикнул кузнец, стараясь перекричать очередной выдох великана.

Степан кивнул, доставая из ящика, стоящего рядом, чёрный прут с квадратным сечением.

Кузнец взялся за рукоять и потянул конус ближе к горну, в самом сердце которого багровели горой насыпанные горячие угли. Конус двигался на скрипучих подвесах с длинными плечами противовесов.

Кузнец наклонился, потянул другой рычаг, и от конуса донёсся резкий свист, быстро перешедший в ровный гул. Угли в горне вспыхнули ярко-оранжевым.