Выпрыгнув из воды трепещущей радугой, цоцхали срывается с крючка: бу-ултых! — и нет ее. Только вода. Мертвая? Как бы не так! А где же в ней прячутся рыбы? Почему их не видно? Неоткрытый мир зовет и тянет к себе. Хочется завладеть им, постичь его. С трудом превозмогая слезы, подавив отчаяние охотника, упустившего добычу, с удесятеренной страстью мальчик продолжает ловлю. А если вон в той круговерти за камнем попытать счастья?..

Есть! И опять рыба срывается.

— Подсекай резче,— шепотом, слышным, наверное, на Казбеке, советует дядя.— Тссс!

Вновь напряжение, самозабвение. Холодная вода? Нет холодной воды. И босых ног нет. Есть только руки, ставшие удочкой.

Тук-тук!

Вот она, посланница неведомого мира — золотая рыбка. Лучезарная. Радуга в реке! Красные, черные, белые крапинки по желтым бокам. Голубая каемка. Спина буровато-зеленая. Серый прозрачный плавник усеян черными и красными пятнышками. Ты моя пеструшка!.. Упругая, сильная, рвется из рук. Оранжевый глаз молит злобно и скорбно: пощади, отпусти. Но даже если бы мальчику предложили сейчас такое сокровище, как велосипед, не разжал бы ладонь.

Говорят, новичкам бог помогает. И сейчас, видать, Серго — не исключение, ловит и ловит. А у дяди не клюет, хоть тресни. И чем больше племянник ловит, тем завистливее топорщатся чудесные дядины усы. Не выдержав, он откидывает удилище на берег:

— Испробуем старый солдатский способ.— Как был, в закатанных штанах и рубашке, ныряет туда, где за большущим камнем река пенится, кипит. Серго боялся подойти к водопаду, а дядя...

Наконец он выныривает. Отфыркивается. Мотает головой. Старается прежде всего вытряхнуть воду из богатырских — фамильная гордость — усов. Где ж его руки? Как-то странно, прихрамывая, припадая на один бок, выбирается к берегу.

— Ушибся? — участливо переживает Серго.

В ответ дядя поднимает руки: в каждой по большой форели. Ну и ну! И под коленкой зажата рыбина. И еще одна — под мышкой.

Дядя Дато воевал, когда Серго и на свете еще не было. И не просто воевал — герой, георгиевский кавалер. Веселиться любит не меньше других, а работает, пожалуй, побольше. Неутомимый, неуемный плясун, гуляка, ни одна свадьба в Гореше без него не обойдется. А рассказчик!.. Как начнет про сражения под Плевной, на Шипке,— до утра слушал бы и слушал, если б тетя Эка не прогоняла спать. Дядя научил Серго не бояться стрелять из охотничьего ружья, больно отдающего в плечо. Научил скакать верхом в седле и без седла. Когда тетя Эка не отпускает с ним на очередное молодечество, Дато с улыбкой урезонивает ее:

— Мужчина должен быть сильным и храбрым.

И она непременно сдается...

Наполнив ведро форелью, они стоят друг против друга у края искрящей, поющей воды. Дядя отжимает одежду, хлопает Серго по плечу так, что Серго едва с ног не валится. Но сам хлопает дядю. Дядя пошатывается, будто ему очень больно. Вместе они смеются. И кажется, словно в песне, горы ходуном ходят.

Счастье... Квадаура, несущая воду горных родников сквозь ущелье, поросшее буком, каштаном. Холмы, украшенные кукурузой и виноградом.

Родная Гореша. Простор. Приволье. Один дом от другого за версту, а то и за две. Среди них — вот он! — дом Константина Николаевича Орджоникидзе, известного односельчанам как Котэ-дворянин. По этому поводу дядя Дато постоянно шутит:

— У нас из трех жителей пятеро — князья, и всем кушать нечего.

Кукурузы с «владений» Котэ едва хватает до нового года. Чтобы кормить семью, он уходит на заработки — возит на быках руду из Чиатур. «Поместье» унаследовал в начале тысяча восемьсот восьмидесятых годов и женился на столь же благородной и — увы! — столь же нищей Евпраксии Григорьевне Тавзарашвили.

В тысяча восемьсот восемьдесят втором Евпраксия осчастливила его первенцем — Павлом, или Папулией, а в октябре тысяча восемьсот восемьдесят шестого года подарила Григория, крещенного в честь деда. Однако родня называет мальчика Серго. Так повелела бабушка: никакой он не Григорий, а Серго.

С мамой удалось ему прожить всего полтора месяца. Грустны семейные предания: когда умирала Евпраксия, она подозвала к себе сестру Эку и сказала: «Поручаю тебе своего маленького мальчика. Ты должна его воспитать. Знаю, что тебе будет трудно, но у тебя есть дочь Катия. Она девочка большая и поможет...»

Взяв осиротевшего младенца, Эка подыскала ему кормилицу. Когда у той пропало молоко, выпаивала коровьим. Катия нянчила малыша, случалось, с утра до ночи не спускала с рук, баюкала, напевала колыбельные. Потом Катия играла и резвилась с ним, тешила его сказками о прекрасных царевнах и богатырях, песнями, стихами о великом и бесстрашном Амирани, добром к людям, непокорном злым богам, водила в лес по ягоды, по орехи, по грибы. Серго вырастал крепышом, здоровяком и, как ей казалось, красавцем. Особенно хороши были его пышные золотистые кудри.