Как мы дошли до того, что раздели друг друга при всей больнице в первые сутки сотрудничества?

Ладони Князева оказались такими горячими, что в горле пересохло. Сердце продолжало выбивать неровную чечетку о грудную клетку, и мне казалось, я подпрыгиваю под этот ритм. Но все это показалось ерундой по сравнению с тем, что Князев вдруг парой точных движений оставил меня и без лифчика.

– Как она? – влетел Пал Петрович в смотровую, но Князев рявкнул ему выйти, и с нами осталась одна медсестра.

– Яна, жалобы на сердце были? – сурово глянул на меня и выдавил на датчик каплю лубриканта.

– Нет, – прошептала я, совсем теряясь от эмоций и ощущений. Мне определенно нехорошо – страх накатывал волнами, и становилось плевать, кто именно взялся меня спасать. Но волна отступала, и меня накрывало стыдом, смущением и чем-то еще, сбивавшим дыхание и грозившим снова отключить мозги. – В детстве перенесла инфекционное заболевание, стояла на учете… лечили, кажется, миокардит… и диагноз ставили кардио… мио…

– Кардиомиопатия, – раздраженно закончил он за меня. Мышцы сократились от первого касания холодного датчика. Князев четким движением обрисовал им мою левую грудь и надавил под ней на ребра, глядя в монитор. – Дайте стетоскоп, – приказал медсестре, не отрываясь взглядом от экрана. – И готовьте кардиограф.

– Что такое? – тревожно глянула я на него.

– Пропранолол внутривенно, – игнорировал он меня.

– Сейчас принесу, – кивнула женщина, растерянно застыв с букетом присосок в руках.

– Я справлюсь, ищите, – раздраженно процедил ей Князев.

Медсестра оставила все на кушетке и вышла, а он снова приложил горячие пальцы к вене на моей шее.

Я сцепила зубы, переводя взгляд в потолок. Стало холодно, соски затвердели, и я все никак не могла дышать спокойнее, чтобы грудь перестала метаться туда-сюда. Князев отказывался способствовать улучшению моего самочувствия. Поднялся и принялся подворачивать мои брюки. При этом то ли мне казалось, то ли он и правда делал это заботливо.

Когда меня опутали провода кардиографа, я прикрыла глаза. Сердце все еще колотилось, но плохо мне уже не было. Я будто смирилась и расслабилась. Ну а что тут уже поделать? Нет, можно порадоваться, что Князев – не гинеколог, а у меня не прихватило при нем бок в середине цикла овуляции, как это бывало временами. Это все бы точно показалось ерундой и легким флиртом, а вот там бы у меня точно случился самый позорный секс в жизни!

С губ сорвался смешок.

– И что тебя так развеселило? – усмехнулся он рядом.

Послышался треск перфорированной бумаги, и я открыла глаза. Князеву было не до смеха – уж слишком сурово он хмурился на результаты кардиограммы.

– Вы скажете все же, сколько мне жить осталось?

– Смотря как жить будете, Яна Анатольевна, – отложил он кардиограмму. – Если в том же духе, то приятного будет мало. Диагноз ваш неверный. Никакой кардиомиопатии у вас не было. Но есть другой диагноз. Я распишу вам дополнительное обследование…

И он нацепил стетоскоп на уши и принялся слушать сердце, а я так и замерла, боясь пошевелиться. Пялилась, как он смотрит невидящим взглядом куда-то мимо…

– А сейчас задержи дыхание, как ты это умеешь, – быстро глянул он мне в глаза.

И больше не отвел взгляда. А мне вдруг резко стало жарко. Я не решалась ни моргнуть, ни вздохнуть – смотрела в его глаза и… беспомощно осознавала, что он меня возбуждает. Все в нем возбуждает: взгляд, собранность, профессионализм, напряжение и даже какая-то усталость. Он умудрялся одновременно выглядеть профессионально и сногсшибательно.

– Мне нужен отпуск, – хрипло выдохнула я.

– Тш, – качнул он головой неодобрительно и опустил взгляд на часы на запястье.

Но тут послышались отголоски какой-то потасовки в коридоре, и к нам, ругаясь, вошел Павел Петрович.

– Чтоб их всех тут! Пропранолол!

Хорошо, Князев сидел так, что меня с грудью за его широкой спиной было не видно.

– Спасибо, – глянул он на руководство. – Положите на стол.

– Ну как она?

– Я расскажу, если дадите закончить, – на удивление спокойно отреагировал Князев и отвел взгляд от часов. А когда за Павлом Петровичем закрылись двери, отодвинулся от меня: – Можешь одеваться.