Пока самолёт набирал высоту над ночным Манхэттеном, я смотрел на светящиеся улицы внизу. Все эти люди жили, как будто завтра существует. Как будто я не знал, насколько оно хрупко.

Я задремал где-то над Атлантикой — и проснулся в жаре, которую невозможно было вытерпеть. Камни пекли подошвы, ветер рвал одежду, а впереди пылал горизонт.

Дорога в Дамаск. Но не та, о которой пишут в хрестоматиях. Эта была настоящей.

Он ехал верхом. Молодой, с лицом, резцом вырезанным, как у статуи, с глазами, которые не умели моргать. Савл из Тарса. Пылающий, как факел, с яростью нового фарисея. Он гнался за моими учениками — не из злобы, но из любви к порядку. Он был уверен, что очищает путь Мессии, убирая лжецов с дороги.

Я не посылал молнии. Не ослеплял светом. Я ждал его на дороге. В пыли. В теле старика, в белом хитоне, с руками, испачканными смолой.

– Савл, – сказал я, когда он остановился, – зачем ты гонишь меня?

Он взглянул на меня и узнал. Не глазами — духом. И в тот миг рухнуло всё, что он знал. Но он не упал. Он слез с коня и встал на колени, не от ужаса, а от восхищения.

– Это Ты, – сказал он. – Но... ты не такой, как я думал.

– Я такой, каким ты меня сделал, – ответил я. – В твоём уме я был судьёй. В твоём сердце — мечом. Я никогда не был ни тем, ни другим.

Он дрожал. Не от страха. От прозрения. А потом случилось то, чего я не ожидал.

– Прими меня, – сказал он. – Сделай сосудом. Пусть моя жизнь обгорит, но пусть я понесу Твоё Имя.

– Нет, Савл, – сказал я. – Ты не понимаешь, что просишь.

– Тогда прокляни меня, если нужно. Но не отвергай.

Я видел, как вера в нём становится абсолютом. Абсолют опасен. Абсолют уничтожает оттенки. Но я был один. Учеников осталось мало. И мне нужен был кто-то, кто доживёт до конца эпохи и будет держать факел, даже если он сожжёт ему руки.

Я коснулся его лба. В этот миг он потерял зрение. И никогда больше не видел мир по-человечески.

Я явился ему как уставший старик, но я знаю, как его вера, его жажда чуда, переписала это воспоминание. В его памяти, я уверен, это была вспышка неземного света. Он увидел не то, что было, а то, во что ему нужно было верить. И эта разница между реальностью и его воспоминанием никогда не будет им принята.

Глава 4

Вместо штурма крепости мы выбрали терпение. Наш неприметный «Фиат» был припаркован на узкой улочке в районе Борго, в тени старых платанов, откуда хорошо просматривались служебные ворота Святой Анны — вход для тех, кто в Ватикане работает, а не молится. Лука сидел за рулем, неподвижный, как часть интерьера, его взгляд был прикован к движению у ворот. Я смотрел на древние стены, чувствуя, как время здесь течет иначе — не годами, а понтификатами, впитанное в сам камень. Мы не вламывались в дом Павла. Мы просто ждали, когда он выйдет за порог. Я знал его привычки, «Логос» лишь подтвердил их: он был педантом во всем, даже в своей конспирации, и покидал работу ровно в тот же час каждый вечер.

Около девяти вечера ворота приоткрылись, выпуская наружу несколько усталых сотрудников в гражданском, их шаги эхом отдавались в вечерней тишине. А затем появился он. Седой, сухощавый старик в простом темном пальто, с походкой человека, который куда-то шел две тысячи лет и так и не пришел. Он не оглядывался, уверенный в своей незаметности среди редких прохожих. Я вышел из машины и, не торопясь, пошел ему наперерез, словно был случайным прохожим, вышедшим на вечернюю прогулку. Мы встретились под тусклым светом старого фонаря, рядом с небольшой сувенирной лавкой, уже закрытой на ночь. Я не преградил ему путь. Я просто произнес одно слово, которое не звучало на этих улицах уже очень давно:

— Савл.

Он замер, словно ударившись о невидимую стену. Это имя, его настоящее имя, было ключом, который открывал не архивы, а его душу. Он медленно обернулся, и я увидел, как на его лице за секунду сменились все эпохи: от шока и растерянности до узнавания и, наконец, ледяной, судейской ярости. В его глазах не было ни радости, ни благоговения. Только холодный огонь инквизитора.

— Так это правда, — прошипел он, его голос был едва слышен на фоне отдаленного шума римских улиц. — Ты не вернулся. Ты никогда не уходил. Я видел Тебя в славе на пути в Дамаск! Я знаю, каким Ты должен быть! Я верил что ты всегда с нами в Духе! А вместо этого ты прячешься в этом смертном, уставшем теле, играя в свои мелкие игры. Ты предал не мир. Ты предал самого себя! Своё собственное Воскресение!

— Я делаю свою работу, — спокойно ответил я, глядя, как мимо проезжает одинокий скутер, возвращая нас в XXI век и нарушая магию момента.

— Твоя работа — судить живых и мертвых! — Он сделал шаг ко мне, понизив голос до яростного шепота, чтобы не привлекать внимания редких прохожих. — Твоя работа — слава Отца, Второе Пришествие, а не эта возня с фондами, банками и мелкой геополитикой! Вся моя жизнь! Все, что я построил! Церковь, вера, надежда миллионов! Все это построено на... твоем малодушии? На твоей сделке с Ним?

Он ткнул пальцем куда-то вверх, но я знал, что он имеет в виду не небеса. Я смотрел на его лицо, искаженное гневом праведника, и видел в нем того самого юношу, которого встретил когда-то на дороге в Дамаск.

— Савл, Савл, ты опять гонишь меня? – горько усмехнулся я. — Миру нужно ещё десять лет. Всё сейчас слишком быстро. Но эти десять лет пока есть. Пока я здесь.

Глава 5

На мгновение огонь в его глазах дрогнул, сменившись ледяным недоумением. Он узнал слова. Но он не принял их смысл. Для него это было кощунство, пародия на самый священный момент его жизни. Мы стояли на старой мостовой, воздух вокруг, казалось, сгустился от его негодования.