— Странник брал у меня кровь, когда я вызвала Вилли. Я его вызвала кровью.

— Тогда накорми нашего Реквиема.

Эта идея не показалась мне удачной.

— Когда-то он брал у меня кровь. Что, если наша проблема отчасти связана с этим? Ашер считает, что любого вампира, бравшего мою кровь, влечет ко мне.

— Ты очень вкусна, ma petite.

— Дело не только в этом, тут еще что-то есть.

— Мы хотим, чтобы наши вампиры были к нам привязаны, ma petite, вот почему привязываем их клятвой на крови. Мы только не хотим доводить их до такого уровня рабства.

Я была у него в голове достаточно близко, чтобы ощутить, что он в это верит. Ему не нравилось видеть околдованного Реквиема.

— Тебе это внушает почти такую же жуть, как мне. Почему? Ведь это же укрепляет нашу власть и силу?

— Может быть, но я не приглашал в наши земли Реквиема или кого бы то ни было, чтобы поработить. Я предлагал кров, но не оковы.

— Огги сказал, что ты бываешь сентиментален себе во вред.

Он сказал вслух:

— Может быть. Но ты мне показала, что сентиментальность — это не всегда плохо.

Я посмотрела в это невероятно красивое лицо и ощутила, как растет во мне любовь почти как физическая сила. Она заполнила меня, раздуваясь вверх, пока не заболело в груди, не перехватило горло и не стало жечь глаза. Послушать, так глупо, но я любила его. Любила его целиком, но более всего то, что любовь ко мне сделала его лучше. От его слов, чему я научила его насчет сентиментальности, мне захотелось плакать. Ричард каждый раз напоминал мне, что я холодна и кровожадна. Если бы это было так, я не могла бы научить Жан-Клода тому, что он сейчас сказал. Нельзя научить тому, чего не знает сам учитель.

Он поцеловал меня, поцеловал нежно, одна его рука скрылась у меня в волосах. Отодвинувшись, он прошептал:

— Никогда не думал, что увижу у тебя такой взгляд — такой взгляд, когда ты смотришь на меня.

— Я люблю тебя, — сказала я, касаясь его руки у себя на лице.

— Я знаю, но есть разные виды любви, ma petite, одинаково реальные, но… — Он улыбнулся. — Я думал, такую ласковую нежность ты оставляешь для других.

— Каких других? — спросила я, не в силах оставить это без прояснения.

Он глянул на меня укоризненно, будто я знала ответ, и — да, наверное, знала. Ричард почти до отчаяния ревновал к Мике и Натэниелу, но сейчас я впервые поняла, что и Жан-Клод тоже ревнует. А ревность — это всегда больно. И мне стало жаль, что я дала ему повод сомневаться, как сильно я его люблю. Он никогда не стал бы держать меня за руку в родильном зале или пылесосить полы, но в пределах его образа жизни я могла просить его о чем угодно.

— Не хотел бы прерывать этот праздник любви, — сказал Лондон таким тоном, что ясно было: он как раз хотел бы прервать, и, быть может, грубо, — но не попытаться ли тебе освободить Реквиема? Или ты не собираешься этого делать, и все — пустые разговоры?

— Лондон! — произнесла Элинор, сумев вложить в одно слово достаточно серьезное предостережение.

— У меня есть основания для такого цинизма, Элинор. Слишком много раз у слишком многих мастеров я напарывался на разочарование.

— Как все мы, — отозвался Нечестивец.

Я посмотрела на них на всех хмуро, и даже тесное прикосновение Жан-Клода перестало избавлять меня от чувства неловкости.

— Спасибо, ребята, а то у меня совсем не было чувства тревоги перед выступлением.

— Мы не хотим тебе затруднять дело, — сказал Истина, — но, как и все вампиры, кроме тех, кто все время существовал под одним и тем же мастером, мы испытали жесткую и жестокую эксплуатацию со стороны тех, кому полагалось о нас заботиться.

— Смысл феодальной системы в том, чтобы те, кто наверху, заботились о нуждах тех, кто внизу. Но я редко видел, чтобы было именно так, — добавил Нечестивец.

— Ага, — согласилась я. — Это как рейганомика, экономика просачивающегося вниз богатства. Такая система хороша, когда у власти действительно достойные люди.

Братья кивнули, будто я что-то мудрое сказала. Может, действительно сказала.

Я поцеловала голую грудь Жан-Клода, погладила чуть более скользкую кожу на крестообразном ожоге. Отодвинувшись от него, я направилась к кровати, по дороге молясь: «Пусть он станет свободным, но пусть я не причиню ему вреда».

Я велела Реквиему лечь на кровать, и он лег без колебаний. Элинор была права — он был как человек, пораженный взглядом вампира. Я опустилась рядом с ним на колени, подоткнув под них халат, туго завязанный на талии. Глядя на Реквиема, я подумала: есть ли что-нибудь, что я попрошу его сделать, и он откажется? Есть ли вообще какой-то предел? Я видела людей, подчиненных вампирами, которые в мгновение ока становились врагами своих друзей и пытались убить тех, кого любили. Мог бы Реквием убить для меня? Без причины, только по моей просьбе? Хотелось бы знать, но и не хотелось бы тоже.