– Ты как лягушка, – говорила мама, когда он радостно плескался во всех лужах на районе, особенно в той, глубокой, за сгоревшей сарайкой. Было что-то поистине необыкновенное в том, чтобы проехать на велике по наполненной водой яме, разрезать ее надвое и вылить поровну с каждой стороны, словно мчишься сквозь закатное алое море.

Теперь-то Радан во всей полноте постиг, что на самом деле значит — сменить шило на мыло. Он сидел на койке с тонким матрасом, из которого торчала солома, в узкой темной камере с зарешеченным крошечным оконцем, унылым квадратом, болтавшимся под самым потолком и походившим на отдушину вентиляции у мамы на кухне. В углах камеры (когда утром пришел слабый свет, Радан смог рассмотреть их), на красных нитках, переплетенных с волосами и унизанных косточками, висели темные и светлые кругляши из разных пород дерева, на их спилах (кровью?) были выписаны темные знаки. Радан протянул руку – дерево обожгло кожу, там, где он тронул оберег. По полу прошмыгнула крыса – он оцепенел. Дверь открылась – вздрогнул.

– На выход, – потребовал человек, одетый во все черное.

Радан медленно повернулся. Выходить что-то расхотелось.

– Ты понимаешь, что я говорю, или нет?

Радан, конечно, понимал, и еще он понимал, что вид у него, наверное, уж слишком растерянный и глупый, но все равно продолжал стоять: вполоборота к двери, с горящей рукой, неестественно отведенной от тела, с болью в колене, что за ночь только усилилась, в оцепенении от крысы, от черного человека, нарушенного одиночества, и вообще всего, что с ним произошло за последние сутки.

– На каком языке он говорит? – крикнул стерх в темноту.

– На нашем, – ответил Наставник, чей голос Радан мгновенно узнал и весь внутренне сжался.

Хоть он и ожидал чего-то подобного, но больше мечтал, что о нем просто забудут.

– Ну как, лучше здесь спится, Рае?

Радан сжал кулаки – ногти впились в ладони.

– Молодец, главный урок ты усвоил.

– Это какой?

– Молчание – золото.

Однако Радан вовсе не желал молчать, просто не мог придумать, что сказать. Да и голова у него уже ничего не соображала: тяжелая, она клонилась вниз, как те розы, что маме дарили на дни рождения.

– Не стой столбом – некогда.

Голос Наставника не был раздраженным, скорее равнодушным, будто Радана навязали ему, как бедного родственника, заставив заботиться о нем против воли.

Ну так и возвращай все как было, кто тебя просил-то?

Однако требовать ответов на какие-то вопросы было слишком тяжело, и Радан безропотно похромал вслед за человеком, которого смутно знал, чтобы не оставаться там, где не знал никого.

– Не стоит тебе больше сбегать из дома: Пустошь ты все равно покинуть не сможешь. А попытаешься по-настоящему навредить Колпаку – он навредит тебе. Проведешь тогда не одну ночь и даже не две – сначала в Лазарете, потом – в Остроге. Так что предупреждаю сразу – забудь. Отныне Пустошь – твой дом. И мой дом – твой дом, – туманно разъяснял Наставник, и взгляд его плыл слишком высоко, как у дерева, где-то над землей и над Раданом, в то время как сам Радан смотрел себе под ноги и поддевал короткими пальцами золу, сделавшуюся теплой в ослепительном утреннем солнце.

– Это не дом, а тюрьма. Строгого режима.

– Смотря как к этому относиться. Говорят, человек может быть свободен, находясь в заключении, и несвободен, будучи на воле.

Радан остановился, отчасти от царапнувшей его злости, отчасти от того, что колено ныло невыносимо, склонился к припухшей ссадине, видневшейся сквозь дыру на штанине, тронул ее пальцами и, зашипев от боли, буркнул куда-то в землю:

– И кто придумал эту чушь, надзиратели?

– Еще говорят, надзиратели и заключенные – братья.

Наставник, почувствовав, что подопечный отстал, обратил, наконец, на него свой дубовый взор.

– Как удобно.

– Нисколько не удобно.

Колдун склонился к чужому колену, Радан тут же выпрямился.

– Что тебе вообще от меня нужно?

– Мне? Ничего, но мой долг – воспитать тебя.

– Может, ты найдешь себе кого-нибудь другого и будешь его воспитывать?

Лицо Наставника само по себе могло бы стать слепком согласия.

– Если я отпущу тебя и верну матери, а взамен возьму другого мальчика, ты, действительно, согласишься на это?

– А ты сделаешь так? – Радан выпучил глаза, воодушевленный простотой этой блестящей идеи.

– Я могу так сделать. Согласен? – Наставник заложил обе руки за спину, повесив их там, как тяжелый медальон, и приподнял брови в ожидании ответа.

– А когда решать?

– Сейчас.

Ну раз у него нет выбора, пусть выбора не будет и у другого.

– Да.

– Да? Заберешь чужую жизнь в обмен на свою? – Наставник спрашивал совершенно серьезно, но глаза у него при этом смеялись, они светились особенным блеском, прокалывая виски белесыми пиками морщинок.

– Да! – выкрикнул Радан.

– Ладно, – согласился Наставник и принял такую позу, ничем не отличавшуюся от той, в какой он был до этого, но в ней ощущалась опасная сила, как в туче, что принесет грозу.

Еще мгновение – и все изменится навсегда.

Радан почувствовал это, как надрез на коже, – четко и болезненно – и едва успел отменить:

– Нет!

– Что – нет? – переспросил Наставник с таким видом, как будто слово это – иноязычное, и слышит он его, может быть, второй раз в жизни, смутно припоминая значение.