Между тем солнце успело взобраться довольно высоко и начало основательно припекать. Лейтенант стянул с головы фуражку, стер со лба пот.

– К черту! Ничего мы здесь не узнаем. Пошли обратно.

– А как же Шохад?

– Без знания языка и местных реалий мы ничего не сможем. Пошли.

Унылая процессия потянулась обратно в расположение полка. Только замыкавший ее рядовой был доволен завершением следствия по делу об убийстве караванщика Шохада.

– Ваша милость, подайте немощному старцу.

Скрипучий старческий голос вырвал Алекса из глубокой задумчивости. Лейтенант резко остановился и повернулся к шеренге грязных, вонючих нищих, примостившихся в тени стены какого-то здания. Увидев, что офицер остановился, ближайшие попрошайки дружно протянули к нему свои грязные грабли. Кто из них?

– Подайте, ваша милость…

Такой же прокопченный солнцем, как и все остальные, выцветшие старческие глаза, жидкая седая бороденка, драные лохмотья, прикрывающие набор обтянутых кожей костей. А вот форма носа, разрез глаз…

– Фелонов!

– Я, господин лейтенант!

– Возьмите этого… Я сказал взять, а не схватить!

Унтеры тут же умерили служебное рвение.

– Накормить, отмыть… – до лейтенантского носа добралась источаемая нищим вонь. – Нет, сначала отмыть, потом накормить и привести ко мне.

– Слушаюсь, господин лейтенант!

– И халат какой-нибудь найдите.

Через два часа отмытый, сытый и ошарашенный внезапной переменой в своем существовании старик предстал перед офицером.

– Как тебя зовут?

– Камал, ваша милость.

– А по-руоссийски?

– Не помню, ваша милость, я здесь с малолетства.

– Прекрати называть меня «милостью». Сколько лет ты в Гохаре?

– Да разве упомнишь, ваша ми… Почти всю жизнь.

Алекс обратил внимание, что у старика с правой стороны все зубы на месте, а слева зияет большая прореха.

– А чем ты в Гохаре занимался?

– Мальцом у городского кади, это судья местный, в доме прислуживал. Как подрос, хозяин хотел меня евнухом сделать и в гарем продать. Я, как узнал, сразу сбежал.

– Долго бегал?

– Два дня, ваша… Потом поймали.

– Били?

– Само собой, – нищий машинально коснулся левой щеки, – чуть не убили. После этого в гарем-то я уже не годен был, так кади меня баю в аул продал. Лет тридцать в поле работал. Потом средний сын бая при дворе эмира большим человеком стал, в Верхнем городе дом купил. Вот меня туда слугой и определили. А как сил у меня совсем не осталось, так меня за ворота и выставили. С тех пор подаянием и живу. Лет пять уже, а может, шесть.

– Понятно.

Лейтенант несколько секунд рассматривал старика, размышляя, насколько он может быть им полезен. Впрочем, другой кандидатуры все равно не было и в ближайшее время не предвиделось, этот хотя бы язык знает.

– Тут дело такое, одного нашего друга сегодня ночью убили. Родни у него нет. Надо бы похоронить по местным обычаям, да мы не знаем как. Может, подскажешь что?

– Ну, это просто, – тут же выдал старик, – в паре верст от города по Корандской дороге есть кладбище. Там таких безродных и принимают. А если серебряную денежку дать, то они все сделают, как полагается, и похоронят отдельно, а не в общей яме.

Лейтенант обернулся к Ивасову.

– Слышал?

– Так точно!

– Тогда – действуй. И найди арбу. Раньше он нас водил, теперь мы его в последний путь проводим.

Унтер ушел, а Алекс продолжил выуживать из старика нужную ему информацию:

– Город, значит, хорошо знаешь?

– Знаю, ваша ми…

– А людей?

– Спрашивайте, господин хороший.

– Тогда уже господин лейтенант. А нужен мне местный ученый или просто хорошо образованный человек лет тридцати-сорока, живущий неподалеку от того места, где мы тебя подобрали.

Старик надолго задумался. Потом, морща лоб и время от времени почесывая лоб, нищий начал называть имена. Такая неспешность была кстати, торопливо черкая пером, офицер торопливо записывал его слова. После четвертого имени старик замолк.

– Все?

– Все, ваша милость господин лейтенант.

Старик как-то съежился, видимо, опасался, что сейчас его выкинут обратно на улицу.

– Фелонов, пристрой куда-нибудь деда. Завтра посетим уважаемых людей, он нам дома покажет, заодно и толмачом побудет.