UR.ANUS
Собрание сочинений. Том 7
вернуться

Евтушенко Евгений Александрович
Шрифт:

«Люблю забыть, что я поэт…»

Люблю забыть, что я поэт,и быть собой, но безымянно,как часть лесов или полей,часть улицы и океана.Меня со мною не свелистаранья всех на свете своден.Чужие – больше, чем свои, —люблю стихи, и тем свободен.Поэт не в том, чтобы воспетьсебя, на прочих огрызаясь,а в том, чтоб даже не успетьпонять, что это значит – зависть.Во всех, кто лезет ввысь, – гнильцо.Бессилье в этом, а не сила —толпе подсовывать лицо,чтоб всех от счастья подкосило.Лжив узнавания уют.Эпохи сила основнаяне в тех, кого все узнают,а в тех, кого еще узнают.Сентябрь 1979

«Поэты стихов не бросают…»

В. Пелевину

Поэты стихов не бросают —стихи бросают поэтов —когда они враз обрезаютпо трусости парус под ветром.А те, кто в обнимку заспалисьс рецензийной жалкой копилкой,давно подпилили свой парусчужой маникюрною пилкой.Не сто ят в стихах своих точеки авторских инициаловпредатели собственных строчеки собственных идеалов.Напрасно какое-то телоиз вялого белого салав сплошных завереньях вспотело,что эти стихи написало.Обрезанный парус – не знамя.Нет бывших заслуг в нашем деле.А самое страшное с нами,когда ремеслом овладели.Заболтанность хуже молчанья.Кончаются взлеты паденьем.Болтливое измельчаньестановится перерожденьем.Отплевываясь от сосок,стихи объявляют вам войны.Так дети лишают отцовстваотцов, что детей недостойны.И кто из нас что-нибудь значит,став трусом, трухою, мякиной?А наши стихи не заплачутнад нашей, им чуждой, могилой.8–9 октября 1979

«Есть прямота…»

Есть прямота, как будто кривота.Она внутри самой себя горбата.Жизнь перед ней безвинно виноватаза то, что так рисунком не проста.Побойтесь жизнь спрямлять, не понимая,что можно выпрямлением согнуть,что иногда в истории прямаямеж точками двумя —длиннейший путь.9—10 октября 1979

Прощание с фильмом

С. Кулишу

Над Угрой на рыжих склонахрев мосфильмовских машин.На деревьях оголенных —девственный пушок вершин.А художник ловкой кистьюстарит свежие крестыи нейлоновые листьянацепляет на кусты.Снег идет. Мы все пропали.Но весенне дышит высь,будто листья не опали,а еще не родились.И туман с реки наноситгрусть, с которой не усну,потому что эта осеньтак похожа на весну.Фильм уже почти закончен.Это радость и беда.Ну а вдруг он сам захочетне кончаться никогда?Декорации сжигают.Дым большой. Конец «кину».Но заранее сжимаетностальгия по нему.Не уходит что-то с дымом,не кончается с концом.Расставанье наше с гримомпострашнее, чем с лицом.Как предчувствует забытостьнаша башня у реки!Складывается «небритость»в спичечные коробки.Было горько – будет горшебез ругни и без грызни…Дай мне, девочка-гримерша,из пипетки две слезы!Осветитель, милый «светик»,что взгрустнулось невзначай?Как он сладок – напоследокэкспедиционный чай.Нежно-хмурая погода.Теплый цвет у туч тугих.Дорога мне несвободаот себя и от других.Мне нисколько не мешаетто, что жизнь меня вовсюунижает, возвышаетили держит на весу.В жизни я не знал безлюбья.Не такой уж я злодей,если любят меня люди,если я люблю людей.Все они во мне остались,постепенно стали мной.Ничего, что мне досталисьвсе они такой ценой.Их обидами убитый,от людей я не бежал.Если я кого обидел —ненарочно обижал.Я скажу без всякой позы,без какого бы вранья,что не сосны, не березы —люди – Родина моя.Октябрь 1979

«К письму забытому притронься…»

К письму забытому притронься,и снова вырвется из букв:«А может, мы еще притремся?» —как перед будущим испуг.Так тяжела людей притирка —трещат, ломаются борта.Когда борьба почти притихла,не верь, что кончена борьба.Как встать над личным интересом,как, уступая, не старетьи как друг к другу притереться,но лиц друг друга не стереть?Притремся, друг, притремся, милый,чтоб врозь не съела нас беда,пока к земле внутри могилымы не притремся навсегда.Октябрь 1979

Песня Мастино

Из кинофильма «Приключения Чиполлино»

Музыка В. Казенина

Сторожам на свете тяжко.Не желаю и врагу.Пересох язык мой так, чтодаже лаять не могу.Но такая уж работа,но такая уж судьба:сторожу не только что-то,сторожу, дурак, себя.Пить охота, пить охота!Как несносна жизнь моя!Хоть бы кто-то, хоть бы кто-топлюнул, что ли, на меня!Даже б кошке распроклятойлапу я поцеловал,если б только этой лапойподнесла воды бокал.Мне от жажды спасу нету,ну а тучи не видны.Если б кто швырнул газету:там в статьях полно воды.Пить охота, пить охота!Как несчастна жизнь моя!Хоть бы кто-то, хоть бы кто-топлюнул, что ли, на меня!Октябрь 1979

Сказки Италии

Из кинофильма «Приключения Чиполлино»

Музыка В. Казенина

Сказки Италии —всюду, где дети и спят и не спят, —добрыми тайнами,словно спагетти, на вилках висят.Чтобы в Неаполе,в Риме, в Париже и где-то в Москве,дети не плакали —сказки их гладят тихонько во сне.Живите, сказки! Не дружите с ложью,а будьте только с правдою дружны!Чем больше жизнь на сказку непохожа,тем больше, значит, сказки ей нужны.Сказки Италии,как бы хотелось, чтоб вы хоть на мигдуши оттаялитем, кто от сказок давно уж отвык.Сказки, вы любитевсех, в ком немножко душа малыша.Даже у луковкив сказках недаром бывает душа.Живите, сказки! Не дружите с ложью,а будьте только с правдою дружны!Чем больше жизнь на сказку непохожа,тем больше, значит, сказки в ней важны.Октябрь 1979

1980

Баллада о соринке

Была страшнее взрывов тишина.Бой смолк, и думал кинооператоро том, как непохожа на парадывеликая и страшная война.Он сам себе сейчас был Эйзенштейн,Довженко, Дзига Вертов и Пудовкин,хотя навряд ли думал о потомках,вытряхивая землю из ушей.А думал он о том, что рвется пленка,что смерть есть смерть, как это ни пригладь,и что актеры смерть играют плохо.Наверно, невозможно смерть сыграть.Усевшись на разбомбленный бугор,на объектив из фляжки капнул водкии уголком засаленной пилоткипривычно с объектива пепел стер.Вздохнул он — подремать бы с полчаса,но тишину поняв лишь как заминку,он камеру проверил на соринку.Нет, все в порядке. Камера чиста.Потом он рассмеялся над собой:привычка та, как при актерских сценах, —от фильмов игровых, от довоенных.Что проверять? Не переснимешь бой.Но вспомнилось нечаянно опятьо съемке заполошной на Ордынке,о давней непроверенной соринке,когда пришлось потом переснимать.А рядом он увидел мертвеца,сидящего спиной к осине странно,и девушки далекой пол-лицанад краешком нагрудного кармана.Должно быть, фото доставал солдат,и пальцы, полувытянув, упали,и вот — глаза ее на смерть глядят,не понимая, как сюда попали.И оператор камеру включил,чтоб этот миг из памяти не стерся,и мураша на фото различил,свой объектив приблизив к гимнастерке.Но пулемет хлестнул по мертвецу,а заодно — и по живому тоже.Лишь камера, качаясь на весу,еще дрожала человечьей дрожью.Свое «Ура!» над степью раскатив,солдаты вновь рванулись в рукопашный,вбегая, как в бессмертье,в объектив,из мертвых рук на землю не упавший…Я — кинооператор твой, история, —иначе бы стихи писать не стоило.Дай бог, чтоб, ненавидя и любя,и после смерти я снимал тебя!В искусстве даже мертвые ведущи,прострелянные пулями насквозь.Проверим на соринку наши души,чтоб все переснимать нам не пришлось!Когда в искусстве что-то есть от рынка,то это так смертельно для него,как будто в кинокамере соринка,сжигающая даже волшебство.А все соринки вместе — это сор,который сжечь в избе — и то позор.Но нет искусства без такой соринки,когда на нас нахлынуло, нашло,и плачем, объясняя по старинке:«Соринка в глаз попала… Ничего…»3 февраля 1980