У Шмелевых так повелось (и это хорошо заметно по тексту «Лета Господня»): самые нежные и трепетные связи возникали у детей не с матерью, а – с отцом. Шмелев и сам потом не любил вспоминать о матери, хотя внешне соблюдал все традиции почтительности и заботы. Однажды вскользь рассказал В.Н. Муромцевой-Буниной, как маменька его порола в детстве: «веник превращался в мелкие кусочки». Зато о рано умершем отце вспоминал часто и с бесконечной любовью. И к сыну относился так же – с нежностью, заботливостью и гордостью, вникая во все мелочи его становления и проживая вместе с ним всякий новый день. («Проводили тебя – снова из меня душу вынули», – годы спустя писал он сыну.)

Казенная служба тяготила, а загнанное внутрь творческое начало непрерывно напоминало о себе, рождая тоску и неудовлетворенность.

События 1905 года, встряхнувшие и сонную провинцию, наступившее в обществе возбуждение послужили для Шмелева своеобразным катализатором. «Я был мертв для службы, – рассказывал он позднее. – Движение девятисотых годов как бы приоткрыло выход. Меня подняло. Новое забрезжило передо мной, открывало выход гнетущей тоске. Я чуял, что начинаю жить».

В «Автобиографии» он напишет: «Помню, в августе 1905 года я долго бродил по лесу. Возвращался домой утомленный и пустой… Над моей головой, в небе, тянулся журавлиный косяк. К югу, к солнцу… А здесь надвигается осень, дожди, темнота… И властно стояло в душе моей: надо, надо… Вечером в тот же день я почувствовал необходимость писать…»

Родившийся в одночасье рассказ «К солнцу» был детский, для сына. Рукопись охотно приняли в журнале «Детское чтение» и быстро напечатали. Потом там же «с удовольствием» опубликовали второй детский рассказ. И родился писатель Иван Шмелев.

В 1907 году он оставил службу, собрал пожитки и вместе с женой и сыном вернулся в Москву – в общем-то, в неизвестность, на скудные и неверные писательские хлеба.

Впрочем, Шмелеву не пришлось жалеть о сделанном шаге: он много работал, много печатался и хорошо зарабатывал; его хвалили Короленко и Горький, под крылом которого, в издательстве «Знание», Шмелев публиковался несколько лет. К 1912 году, к своему сорокалетию, Шмелев набрал публикаций уже на целое собрание сочинений, и к 1916 году вышло 8 томов. Ему были присущи все черты «знаньевского» реализма – вера в науку, культуру, вообще в прогресс и в светлое будущее, которого можно достигнуть революционным путем.

Главным его триумфом этих лет стала повесть «Человек из ресторана» (1911), имевшая успех и у читателей, и у писателей.

Большим энтузиастом этой повести был Корней Чуковский. «Ваша вещь поразительная, – писал он Шмелеву. – Я хожу из дому в дом и читаю ее вслух, и все восхищаются. Я взял ее с собою в вагон, когда ехал к Леониду Андрееву, и в иных местах не мог от волнения читать…Мне кажется, что я уже лет десять не читал ничего подобного».

Потом тот же Чуковский напечатал о «Человеке из ресторана» прочувствованный отзыв: «Реалист, “бытовик”, никакой не декадент и даже не стилизатор, а просто “Иван Шмелев”, обыкновеннейший Иван Шмелев написал, совершенно по-старинному, прекрасную, волнующую повесть, то есть такую прекрасную, что всю ночь просидишь над нею, намучаешься и настрадаешься, и покажется, что тебя кто-то за что-то простил, приласкал или ты кого-то простил. Вот какой у этого Шмелева талант! Это талант любви. Он сумел так страстно, так взволнованно и напряженно полюбить тех Бедных Людей, о которых говорит его повесть, – что любовь заменила ему вдохновение. Без нее – его рассказ был бы просто “рассказ Горбунова” [1] , просто искусная и мертвая мозаика различных лакейских словечек, и в нем я мог бы найти тогда и подражание Достоевскому, и узковатую тенденцию («долой интеллигентов!»), и длинноты, и сентиментальность. Но эта великая душевная сила, которую никак не подделаешь, ни в какую тенденцию не вгонишь, она все преобразила в красоту».

Повесть выдержала подряд несколько переизданий и почти сразу была переведена на одиннадцать языков.

В годы Первой мировой войны, отдавая дань популярной в то время военно-патриотической тематике, Шмелев обнаруживает (в цикле «Суровые дни», в который входит и рассказ «Оборот жизни») одно новое качество, важное для его зрелой личности и позднего авторства, – заметное мистическое чувство. Именно в эти годы, окрашенные тревогой за сына, которого в 1915 году призвали в армию, а через несколько месяцев офицерского училища отправили на фронт, Шмелев понемногу возвращается к Богу и начинает испытывать постоянный интерес к знамениям и предсказаниям, – всему тому, что было связано и с общим народным отношением к войне.

Февральскую революцию Шмелев встречал все еще «либералом» и «прогрессистом». Он с энтузиазмом приветствовал падение «старого режима», славил Керенского, осуждал Корнилова и не одобрял большевиков главным образом как партию одного класса, а не всего народа. Он с упоением отдался событиям и вскоре поехал корреспондентом «Русских ведомостей» – вместе с поездом, отправленным Временным правительством в Сибирь за освобожденными политкаторжанами.

Его очень порадовало, что революционеры-каторжане его читали; «они мне на митингах заявили, что я – “ихний” и я их товарищ. Я был с ними на каторге и в неволе, – они меня читали, я им облегчал страдания».

Поезд мчался, утопая в цветах, восторгах и словопрениях, сквозь митинговые волны, но чем дальше, тем больше радостно-возбужденного Шмелева царапали то и дело прорывавшиеся в речах ораторов застарелая злоба и ненависть, призывы к насилию.

Сказать, что поездка заставила его пересмотреть свои взгляды на революцию, было бы неверно – убежденным «белым» Шмелев станет только в эмиграции, после постигшей его трагедии, но какие-то сомнения, безусловно, были заронены. «Глубокая социальная и политическая перестройка сразу немыслима даже в культурных странах, – несколько месяцев спустя писал он сыну, – в нашей же и подавно. Некультурный, темный народ наш не может воспринять идею переустройства даже приблизительно».

В 1918 году, спасаясь от голода, семья Шмелевых уезжает в Крым, в Алушту, где им удалось купить небольшой дом. Писатель покидал Москву бодрым и моложавым сорокапятилетним «молодчиком». Через пять лет он вернулся – сгорбленным и иссохшим полуслепым стариком с угасшим взглядом и неуверенной шаркающей походкой.

В Крыму он прошел через все ужасы Гражданской войны и красного террора. Пережил смену шести правительств, проводил к Деникину мобилизованного сына (и встретил его потом больным, в чахотке). Голодал, бедствовал, видел грабежи и бесчинства. Пропустил через сердце беспримерную девальвацию человеческой жизни. Наблюдал эвакуацию войск Врангеля. Сам отказался уехать – в то время жизнь вне родины еще казалась ему невозможной.