Больше десяти лет назад политический мыслитель Бенджамин Барбер пророчески писал, что рост глобальной экономики, которую он окрестил словом McWorld («МакМир», мир «Макдоналдса»), оказался настолько сильным и всеохватным, что это вызовет мощную обратную реакцию[17]. Эта тенденция, которую он называл «джихадом», питается тревогой и страхами миллионов и миллионов людей, чьи социальные группы или «племена» напуганы безличной силой глобализации. Лишенные образования, квалификации или мобильности, эти люди не в силах влиться в глобальную экономику и становятся пленниками мест, которые все больше и больше отстают в своем развитии.

Неудивительно, что пиковая глобализация несет опустошение переходным и развивающимся экономикам. Быстрый рост китайской экономики в последние 10 лет вывел эту страну в первые ряды игроков мирового экономического процесса. Китай все чаще воспринимают как «всемирную фабрику», основной центр производства и поле для аутсорсинга ведущих мировых компаний. Эксперты отмечают, что Китай быстро поднимается по лестнице креативного развития, расширяя штат ученых, развивая университеты и привлекая лучших специалистов в области высоких технологий.

Но выдающийся рост китайской экономики обеспечивают лишь несколько быстро развивающихся регионов, которые привлекают большинство талантливых людей, создают основной объем инноваций и производят основную часть впечатляющего богатства этой страны. Умы там сконцентрированы в нескольких пиковых центрах – Шанхае, Шэньчжэне, Пекине, – каждый из которых представляет собой целый мир, далекий от обширных нищих сельских областей. На десять богатейших регионов Китая приходится всего 16 % населения страны, зато почти 45 % университетов, готовящих интеллектуальную элиту, и 60 % технологических инноваций[18].

Китай – пример растущего классового неравенства, от которого страдают быстро развивающиеся экономики. В его крупнейших городах живут 560 миллионов людей, это динамичные, инновационные, космополитичные места. Деревня, в которой живут 750 миллионов человек, остается в кильватере, хотя составляет большую часть страны. Согласно детализированному опросу, проведенному Институтом Гэллапа в 2006 году, средний доход домохозяйства в городском Китае был в два с половиной раза выше, чем в деревенском, и почти удвоился по сравнению с 1999 годом. По нашим собственным расчетам, жители ведущих мегарегионов Китая в три с половиной раза богаче, чем остальное население страны. «В Шанхае обычный представитель среднего класса живет лучше, чем в США, а в деревне, прямо за городской чертой, люди живут в условиях, которые нельзя назвать иначе, как доисторическими» – так резюмировал ситуацию один мой китайский студент. Его впечатления подтверждает статистика: 17 % населения Китая живут менее чем на 1 доллар в день, почти половина – менее чем на 2 доллара в день, а 800 миллионов крестьян не могут показаться врачу.

Эта пиковость, неровность китайской экономики дает о себе знать в политических делах государства. В 2005 году в китайской деревне произошло, по оценочным данным, 87 тысяч восстаний и демонстраций, что вполовину больше, чем в 2003-м[19]. В ответ правительство страны стало внедрять новые механизмы управления – например, проекты развития бизнеса, образования и здравоохранения в сельской местности, – чтобы справиться с растущим социально-экономическим разрывом[20]. Впрочем, перспективы преодоления этого разрыва весьма сомнительны. По мере того как пики китайской экономики благодаря международным связям становятся все более похожи на своих зарубежных конкурентов, деревня и ее население обречены на отставание.

Но все это меркнет в сравнении с нарастающей болью, которую испытывает индийская беднота. Отрыв экономических пиков Индии – агломерации Бангалора, Хайдерабада, Мумбаи и частично Нью-Дели – от остальной густонаселенной страны усиливается. По замечанию Рафика Доссани (Стэнфордский университет), быстро растущим отраслям индийской экономики – а это технологии и бизнес-сервис – недостает той обширной базы наемных работников, которой располагают китайские производители. Пока Индия не придумает, как обеспечить работой неквалифицированное население, глобализация будет лишь усугублять внутреннее экономическое, политическое и социальное разделение страны.

Ответная реакция на глобализацию выплескивается за пределы растущих экономик. За то, что в 2005 году население Франции и Нидерландов отвергло конституцию Евросоюза, ответственны низкоквалифицированные сельские и городские рабочие, которые испытывают понятный страх перед глобализацией и интеграцией. Живя в развитом мире, они, тем не менее, чувствуют себя брошенными и отстающими.

Пиковая глобализация стоит также за политической и культурной поляризацией США, где экономические и социальные пропасти между инновационными метрополиями, встроенными в систему глобальных связей, и остальной частью страны все увеличиваются. Как показывают мои подсчеты, наиболее пиковые, самые инновационные центры в США – например, Кремниевая долина, Бостон и «исследовательский треугольник» в Северной Каролине – могут «похвастаться» также высочайшим в стране уровнем неравенства.

Эта же «пиковость» играет ключевую роль в увеличении разрыва между двумя полюсами рынка недвижимости (подробнее об этом речь пойдет в главе 8). В таких городах, как Лондон, Нью-Йорк, Сан-Франциско и Гонконг, жилье дорожает, а в других районах тех же стран цены переживают стагнацию или спад.

Оставаясь незамеченной, эта искусственно культивируемая тревога перед лицом пиковой глобализации уже породила потенциально гибельный политический ответ на мировой вызов инноваций. Питаемые беззащитностью, страх, злоба и рессентимент поднимаются оттуда, куда все глубже и глубже проваливаются не нашедшие себе места на пиках. Вдобавок лучшие, умнейшие люди уезжают из этих стран. И нет недостатка в самовлюбленных фанатиках – что в сельской Пенсильвании, что во французских деревнях, что в Восточной Европе или на Ближнем Востоке, – которые подпитывают эти страхи ради политической выгоды.