9/22 июля 1901. Понедельник.

С утра до полудня читали мы с Борисом Ямамура прошение Авраама Сато и брата его Петра Ниносеки об отделении Церкви Ициносеки от Яманоме, и антипрошение катихизатора Тита Накасима. Три года тому назад христиане этих двух городов, лежащих почти без всякого перерыва друг от друга, положили соединиться в одну Церковь под именем «Ивай–кёоквай» и построить храм; для последнего купили место, за которое богач из Яманоме Моисей Ямада заплатил тысячу ен, и строят ныне на нем церковный дом, предположив собрать средства и построить храм в продолжение пяти лет. Все шло хорошо, как вдруг Авраам Сато без всякой причины восстал против этого соединения, которого прежде сам же желал; смутил домов пять еще в Ициносеки, и пошла струшня! Мутит всех там, ссорится, рассеивает злобу между братьями, но так как большинство и в Ициносеки все–таки не слушается его, то вот целую тетрадь кляузы под видом прошения прислал мне. Я имел терпение прочитать всю ее, стараясь выудить хоть крупицу основания для его желания отделиться — ни зерна! Прочитавши же объяснение катихизатора, еще больше убедился, что старик просто помешался на гордости и злобе, и больше ничего. — Что же дальше? Пошлю о. Иоанна Оно — пусть он, если возможно, убедит Авраама Сато и смущенных им умириться. Если в этом не успеет, пусть, от моего имени, позволит им, не желающим соединения, отделиться, только отдельного катихизатора для них нет, пусть сами собираются и молятся; священник же, о. Борис, будет посещать их. Авось, даст Бог, со временем утешатся и умирятся. Пусть будет поступлено с ними с всевозможным снисхождением и любовью. Но самое первое, что должны сделать оо. Иоанн Оно и Борис Ямамура, прибывши туда, — это посоветовать Моисею Ямада и Павлу Сасаки, лучшим и наиболее влиятельным христианам в Яманоме и Ициносеки, составить по- прежнему две Церкви — не соединяться для сохранения братской любви и в избежание и в будущем вот таких ссор и озлоблений, как ныне. Если в самом начале так, то и потом могут возникнуть, без всяких основательных причин, подобные безумства. Итак, пусть бы Моисей Ямада возвратил христианам Ициносеки 130 ен, которые до сего времени только и затрачены ими на постройку — все прочие расходы самого Моисея Ямада, а Павел Сасаки пусть бы благодушно принял это распоряжение союза; место и храм пусть бы были Церкви Яманоме, Ициносеки же со временем будут в состоянии сами построить себе и так далее. Если Ямада и Сасаки и прочие с ними будут очень против этого, то пусть будет поступлено, как выше сказано, то есть Аврааму Сато с его последователями будет позволено отделиться, а прочие христиане Ициносеки и Яманоме пусть составят одно, — Не знаю, усвоят ли когда–нибудь японские христиане правило: в церковных делах меньшинство безропотно и благодушно должно подчиниться большинству.

Отправил иподиакона Моисея Кавамура в Оосака, чтобы он был моим представителем при переведении церковной земли и зданий на мое имя с имени о. Якова Такая. Эти земля и здания куплены о. архимандритом Анатолием в 1882 году на деньги, собранные им в России, когда он ездил туда в отпуск в 1880–81 году. Собирал же он это пожертвование в память мученической кончины Царя—Освободителя.

В японских газетах сегодня описание приема в Токио Ламы, посланца в Японию от Тибетского Далай—Ламы. Триста избранных бонз вышли на станцию железной дороги встретить его. Радуйся, наше подполье!

10/23 июля 1901. Вторник.

О. Борису Ямамура при прощании сказал, «чтобы он в продолжение года по церковным делам в Мориока не бывал, если не случится что–нибудь особенное, требующее его присутствия». Оттуда к Собору прошение было, «чтобы о. Петр Ямагаки оставлен был в Мориока, но чтобы также и о. Борис по–прежнему был священником Церкви Мориока». Если о. Ямагаки, то зачем же о. Борис? О. Ямагаки тоже уже опытный священник и не требует над собой надзора. Но отказать бы христианам Мориока в их просьбе относительно о. Бориса значило бы, почти наверное, поднять какого–нибудь болвана на дыбы, и пошел бы он мутить других — «мы–де много лет под о. Борисом, а теперь его отнимают у нас — не хотим о. Ямагаки, хотим о. Ямамура», и так далее. Японские христиане, как все больше оказывается, такие легкомысленные и такие малоспособные подчиняться церковному руководству. Ну и употреблена вышеозначенная мера. О. Борис и без того там редко бывал, а с переходом туда из Хакодате о. Петра, кажется, всего раз был. Теперь, если в продолжение года он ни разу там не побудет, то на следующем Соборе уже безопасно будет отрешить его имя совсем от Мориока.

11/24 июля 1901. Среда.

Катихизаторский ученик Савва Сакурода пишет, что «до него дошел слух о назначении его в Ицикисири, и он отправится, но на дорогу ему нужно 57 ен». И сам того не стоит, коли продашь! Капризный, непостоянный и до сих пор не сделавший ровно ничего для Церкви, только содержание от нее даром потребляющий. Ответил ему, чтобы оставался на том же месте, в Хиробуци, и если в продолжение года все так же будет бездеятелен и бесполезен, то прогнан будет со службы, и о. Иову Мидзуяма отписано о сем.

Был Оотера, юноша шестнадцати лет, сын генерала, убитого в Китайскояпонскую войну, барона Оотера; собирается в Россию на воспитание там для дипломатической службы, по уверенности, что Японии очень нужно дружить с Россией, тогда как теперь все в Японии враждебно настроены к России; учится русскому языку и знакомится с вероучением у катихизатора Ефрема Омата, с которым и был у меня. Я обещал ему выписать из России программы лицеев Цесаревича Николая в Москве и Царскосельского.

Расстрига Павел Ниццума прислал письмо, в котором изъясняется, что из одной протестантской секты прислали к нему посла убедить его сделаться протестантским пастором (бокуси), и он, «чтобы не зарыть данный ему талант» совсем было решился принять предложение, имея в виду «всему народу проповедать Евангелие, всех протестантов убедить в действительности таинств, все протестантские секты соединить в одно и основать катихизаторские и разные другие училища, с американцами соединиться и пронести проповедь по всему японскому государству — пусть–де бранят (сикару) меня православные за преступление их древнего предания, зато весь народ (банмин) уверует и будет спасен крестом Господним». Но Ангел—Хранитель его явился ему и положительно запретил оставлять православие. Тронутый сим чудесным явлением, Павел Ниццума удержался от перехода в протестантство и хочет в следующую субботу прибыть, чтобы подробнее сообщить все вышеозначенное. Я ответил чрез брата его Ивана, принесшего мне это конфиденциальное письмо, что эти дни я очень занят, а потом мне надо отправиться в Кёото — так после как–нибудь. В сущности, я чувствую непобедимое отвращение говорить с ним. Всячески добивается опять на службу Церкви — но разве это возможно? Говорил ему несколько раз: «Частным образом проповедуй Христа, там огромная деревня, есть кому слушать проповедь; не теряй даром свое знание вероучения и свою способность красно говорить». Так куда! Ни одного не научил. А вот нужно ему опять церковное содержание, хотя живет вполне обеспеченно со всем семейством, нужно также почетное звание служащего Церкви, но к этому он навсегда пресек себе дорогу. Что протестанты его зовут, неудивительно — он прежде пользовался отличной репутацией в Православной Церкви, а до того, что он потом покрыл себя стыдом, им, по–видимому, нет дела; что он к протестантам уйдет, это очень вероятно — и будет им полезен, это тоже вероятно. Но из опасения сего для него ничего нельзя сделать в направлении его поползновений на церковнослужительство. Что до явления Ангела, то истина это, или самообольщение, или прямая ложь, пусть останется нерешенным; я склонен думать, что это второе.

12/25 июля 1901. Четверг.

Утром о. Роман Циба пришел сказать, что о. Павел Сато очень хочет сообщить мне что–то. Пошел; о. Павел силился рассказать свой сон в прошедшую ночь и больше ничего, и сон–то самый незначительный: «Был он в какой–то длинной комнате, где были почетные и простые люди, и он чувствовал страдание почему–то». Господи, какое это безотрадное явление — перед смертью обратиться в дитя по разуму, телесно мучащееся!.. Я помолился у его постели вместе с детьми его и другими бывшими, прочитав вслух несколько молитв из таинства елеопомазания.

Во время распределения катихизаторов о. Алексей Савабе стал ходатайствовать, чтобы Стефана Тадзима назначить негласно служащим катихизатором. Этот Тадзима служил когда–то проповедником, бросил службу, чтобы заняться торговлей; наскучила ему торговля, стал проситься опять на церковную службу; между тем женился по–язычески, без церковного венчания; я узнал об этом и сказал ему, что он сделал такой проступок, не загладив который, никаким образом не может сделаться церковнослужителем; загладить же он может только следующим образом: принести раскаяние пред священником, потом попросить его перевенчать их; затем, ко времени следующего Собора, он может попросить священника благословить его частно служить по проповеди; если священник согласится на это, то попросить у меня пособия для помогающего ему по проповеди, и я дам это пособие, которое и будет идти ему, Тадзима, не гласно от Церкви, а частно, из рук священника. Если он, служа таким образом в год или два, успеет оказать заметные услуги по проповеди, то есть привести ко Христу, скажем, не менее десяти–пятнадцати человек, то священник будет иметь право ходатайствовать пред Собором о принятии его вновь в число катихизаторов. Все это, несколько месяцев тому назад, я лично и весьма подробно объяснил Стефану Тадзима, и он сказал, что поступит так. Между тем оказалось, что он и не думал повенчаться, а живет до сих пор в незаконном браке. Я отказал о. Алексею в его просьбе с выговором за неприличие подобных просьб для священника. А сегодня о. Алексей Савабе вновь явился с тою же просьбою:

— Я повенчал Стефана Тадзима. Теперь позвольте назначить его частно на проповедь.

— Такое–то уважение к церковному таинству у Тадзима, да и у Вас тоже! Венчаться для того только, чтобы добиться назначения на службу и церковного содержания! Как же он будет учить о церковных таинствах?…

Сделав строгий выговор о. Алексею, я запретил ему и думать о назначении Тадзима на проповедь, по крайней мере в ближайшем будущем, без надлежащего испытания его.

В четыре часа был Александр Петрович Извольский, посланник, с которым я хотел поговорить пред отправлением его в Хакодате. Отправляется он туда завтра, главное — найти место для постройки Консульства, которое оказывается необходимым, по мере увеличения значения Хакодате. Наше Консульство там было до 1872 года, когда оно перенесено в Токио и сделано генеральным (потом Посольством). Место, полученное в 1857 году от японского Правительства для постройки Консульства, ничем не было фактически закреплено за Консульством, как только постройкой зданий на нем. Требовало японское Правительство тогда, и не раз, плату за него, но консулы все коллективно согласились не платить: «для Консульства–де место должно быть даровое», «или же пусть верховное Правительство, в Эдо, постановит для того правило». В 1885 году все здания Консульства, за исключением Церкви, дома священника и небольшого дома переводчиков сгорели; в 1867 году сгорел госпиталь, построенный на сто человек, на участке, смежном с Консульством. Оставшиеся на месте Консульства здания, с 1870 года, когда я был в России хлопотать об учреждении Миссии, предоставлены в полное владение Духовной Миссии. Тогдашний директор Азиатского Департамента господин Стремоухов мне лично это объявил. Вот его слова были: «Теперь дело идет о переводе Консульства из Хакодате в Едо; когда это состоится, тамошние здания вполне предоставляются Духовной Миссии». Итак, с переходом Консульства из Хакодате, здания — принадлежность Духовной Миссии, место — тоже стало ее местом; но Духовная Миссия уже не могла противиться требованию Правительства платить за него, и она платила ежегодно по 240 ен ренты за место; таким образом, почти в продолжение тридцати лет уплатою почти семи тысяч ен Духовная Миссия и de facto закрепила место за собою; и теперь взять это место от Миссии опять под Консульство было бы несправедливостью. — Соседнее место через узенькую дорожку от Миссии, что было под госпиталем по оставлении его Консульством, как место, за которое ни Консульство и никто не вносил платы, тем самым de facto опять поступило в распоряжение японского Правительства и отдано им под Английскую