А верный Курнебрал помогал им во всем и не мешал ни в чем: ни в любви, ни в делах, ни в разговорах. Спросите, какие у них были дела? Ну, Тристан, например, смастерил себе новый лук с оптическим прицелом (старый оказался безнадежно утраченным), долго точил он, бедняга, две маленькие линзы из горного хрусталя; прилаживал всякие штуки для удобства к оружию, к стременам и сбруе, к домашней утвари; продолжая увлекаться рыбной ловлей, изобразил нечто вроде примитивного спиннинга. Изольда же, сохраняя реноме ирландской врачевательницы и почти колдуньи, выращивала целебные растения на огороде, другие травы и цветы собирала в лугах и перелесках, давила соки, смешивала хитрые настои и варила таинственные зелья на все случаи жизни.

Ну а какие у них были разговоры? Понятно какие. О прошлом. О любви. О надеждах. О возможности вернуться в свой мир. О бессмертии. О Боге. И о насущном.

— Слушай, — сказала Маша однажды, — двадцать марок золотом, даже двадцать, это очень неплохие деньги здесь — это целая куча безантов.

— Безант — это что? — уточнил на всякий случай Иван.

— Золотая монетка византийская. Они здесь имеют хождение.

— Знаю, только мы их здесь как-то по-другому называли… Эта… Черт, не помню! Вот ведь правду говорят: от любви глупеешь. Ну и что, Маш, к чему ты о деньгах-то?

— Представляешь, нам бы эти деньги!

— Слушай, а это мысль! — вскинулся Иван. — Разыскать похожего на меня внешне человека. Отрубить ему башку. Нанять мальчонку поплечистее, чтобы поверили в его победу надо мной. Мальчонка отвезет «мою» башку Марку, получит деньги, мы ему заплатим комиссионные, а сами со всем богатством слиняем куда-нибудь далеко-далеко, чтобы уж все по-честному. Уплывем, например, в Индию. Там сейчас хорошо. Культура высокая, не то что здесь. Ватсьяяна как раз свою «Кама Сутру» пишет, круглый год тепло, фруктов навалом, и все только о любви и думают

— Красиво рассказываешь, только по истории тебе — двойка, — сказала Маша. — Ватсьяяна шесть веков назад помер.

— Но трахаться индусы от этого не перестали?

— Нет, трахаться они не перестали, — как-то автоматически серьезно ответила Маша, а потом словно проснулась. — Ванька, что ты несешь такое?! Я вот иногда смотрю на тебя и удивляюсь: и как это Мырддин доверил такому идиоту одну из серьезнейших ролей в мировой истории! Нам же по легенде надо жить. Забыл, что ли? По ле-ген-де.

— А мне надоело жить по легенде! Я хочу провала и перевербовки! Я хочу выйти из этой игры и вести свою!

— Попробуй, шпион-недоучка. Думаешь, это тебе как из КГБ в ЦРУ? Не-е-ет, это совсем другое. Можешь попробовать. Только в Индию к тамошним апсарам без меня поедешь. То есть нет… Апсары — это у них на небе, вроде ангелов, а по земле там ходят роскошные падмини — женщины, похожие на лотос. Без меня поедешь.

— Без тебя не поеду! — закричал Иван и кинулся целовать Машу.

На том и закончился разговор.

А бывали темы посерьезнее.

— Слушай, — предложил как-то ночью Иван, — давай все-таки разберемся: вот мы с тобой как Тристан и Изольда все-таки правы или не правы?

Они сидели возле умирающего костра, и последние отблески его были уже слабее, чем серебряный свет поднявшейся почти в зенит полной луны.

— Давай разберемся, — согласилась Маша.

Курнебрал заснул, было слышно, как он похрапывает в глубине пещеры, и можно стало говорить по-русски. При оруженосце они старались не переходить на родной, помня о недюжинной сообразительности и цепкой памяти старого лотианца. Кому это надо, чтобы кельты и бритты обучились русскому и исказили в итоге фонетику и семантику всех европейских языков.

— Давай разберемся. Я тебе сразу хочу сказать, наш любовный треугольник — это дело только нас троих, и больше никого.

— Любовный квадратик, — поправил Иван.

— Треугольник, — настойчиво повторила Маша. — Квадратик наш уехал давно. Так вот. Мы с тобой любим друг друга. Король тоже полюбил меня. Да, да, полюбил, не морщись. И наконец, ты давно и серьезно любишь Марка — как дядю, как отца. Это очень сложный клубок отношений. Нам и самим разобраться непросто, а тут еще бароны! Они не помогают, а мешают. Они влезают в сферу нашего интима без всякого на то права.

— Постой, Машунь, по-моему, ты рассуждаешь с позиций эмансипированной женщины двадцатого столетия. Давай уж тогда поговорим с этими дремучими мужланами о правах человека, о свободе совести…

— Да нет же, Ваня, ты ничего не понял! Двадцатый век тут совершенно ни при чем. Если бы ненавистные нам бароны выступали против моей супружеской измены и требовали соблюдения придворных приличий и только! Если бы! Да им плевать на моральный облик короля и королевы, они просто за власть дерутся. Ну вспомни: они же хотели твоей смерти еще задолго до моего появления. Ты у них с самого начала как бельмо на глазу! Ты, а не я. Понимаешь, если бы этот, прости Господи, Гордон, а также Мерзадух и иже с ними, если бы все они требовали соблюдения Закона, Закона-с большой буквы, я бы первая сказала: «Вы правы» — и подчинилась Фемиде.