– Марина, – говорил Стебель, поднеся к губам маленький радиокулон, – Геннадий приехал. Ты слышишь меня? Прием.

– Не верю, Стебелек! Повтори. Прием, – услышал Геннадий далекий Маринкин голос.

– Я приехал, Маришка! Я! Это я приехал! – он орал так, словно передатчик находился по крайней мере по ту сторону улицы.

– Генка! – ее голос звенел от счастья. – Я вылетаю, Генка! Сразу, как только смогу. Стебель, как поняли меня? Прием.

– Поняли тебя отлично. До встречи.

– Когда она будет здесь? – Геннадий вскочил и опрокинул стакан с вишневым компотом.

– Успокойся, старик, часа через четыре.

– Почему так долго?

– Потому что она далеко. Очень далеко. Потерпишь, старик. К тому же тебе еще работать.

– Работать? – удивился Геннадий. – Ах да, конечно, работать. Мне обязательно надо работать. Однако над чем же я работал? Ты не помнишь?

Стебель молча поглядел на него круглыми немигающими глазами.

Потом наставительно произнес:

– От счастья люди глупеют. Но ты не бойся, это быстро проходит. Глупость, конечно, а не счастье.

Невероятно, но, работая с диагностером, он забывал даже о Маринке. Наладка входила теперь в свою завершающую и самую приятную стадию.

Прибор был уже почти исправен, и приходилось корректировать только самые мелкие погрешности в его работе, то есть, по существу, заниматься настройкой и юстировкой.

Наконец все было закончено. Диагностер стоял как новенький, сиял всем, чем мог сиять, и казалось, его распирает от гордости и желания тут же, без всяких промедлений приступить к делу. Геннадий позвал друзей, и каждый из них прикладывал к вискам чувствительный элемент.

Индикатор прибора устал сиять зеленым огоньком – сигналом абсолютного здоровья. Только двое заставили диагностер мигнуть красным светом и выдать карточки с указанием нарушений и перечнем лечебнопрофилактических мер. У Бригитты оказалась незажившей рука, вывихнутая при неудачной посадке, а Михаил, тот самый бородач с глазами философа, не спал, как выяснилось, уже третьи сутки: он был вовсе не философом, а музыкантом, и по ночам к нему приходило вдохновение.

Потом все ушли, оставив его одного. Маринка задерживалась. Прошло уже не четыре, а добрых десять часов. Но почему-то он знал, что все в порядке.

Коттедж, где Геннадий работал с диагностером, стал теперь его коттеджем, его собственным. У них здесь было полно свободных коттеджей, совершенно готовых для жилья. Они здесь ждали таких, как он.

Ощущая приятную усталость, он вышел на балкон, вдохнул полной грудью вечернюю свежесть и поглядел на звезды. Звезды были зелеными и красными. Зеленые висели неподвижно, а красные приближались, становясь крупнее и ярче… Бортовые огни, догадался Геннадий. И когда глайдер черным, скрадывающим звезды пятном завис на фоне густо-синего неба перед самым домом, Геннадий понял: это она. Он перемахнул через перила, прыгнул вниз, сминая цветы, ринулся вперед, и в тот же миг распахнулась дверца глайдера, еще висящего над землей, и Маринка, сбрасывая на лету шлем, упала к нему в объятия…

– Сумасшедший! – выдохнула она, приходя в себя и собирая по клумбе раскиданную одежду. – Здесь были такие красивые цветы.

– Ерунда! Ты гораздо красивее, Маринка.

– А если кто-нибудь видел?

– Да ну. Темно уже. И потом, у вас тут такие замечательные ребята, они все понимают как надо.

– Да, – согласилась Маринка, а уходя в дом, добавила со смехом: – И вообще. Наш цветник – что хотим в нем, то и делаем!

– Эй, попрыгунья! – окликнул ее Геннадий. – Ты не рассказала, почему добиралась так долго.

– А ты считаешь, что я должна была попутно еще и рассказывать тебе что-то? – улыбнулась она. – Ну, в общем, так. Я, конечно, хотела вылететь сразу. Очень хотела. Но кроме меня совершенно некому было вести грузовой флаер на этот богом забытый остров океанологов в Японском море, а груз срочный, а океанологов ну никак нельзя было покинуть сразу, а потом во Владивостоке эти бездельники так долго искали свободный глайдер, ведь не могла же я в самом деле лететь в Москву на грузовике? Боже, как я устала! Ты знаешь, что такое трехчасовой перелет при скорости почти четыре тысячи в час? Теперь я хочу под горячий душ и очень много всякой еды, всяких вкусностей и крепкого кофе, черного-черного, а еще – давай откроем бутылочку какого-нибудь старинного ликера!

И все так и было. И горячий душ вдвоем, и ужин, и черный кофе, который мастерски умел заваривать Геннадий, и ароматный ликер. А после они поднялись наверх по старой, уютно поскрипывающей деревянной лестнице, и там, в уютной комнате, в окна которой сквозь ветви сирени заглядывала луна, уже была расстелена кровать, и Марийка, распахнув халатик, легким движением уронила его на пол, и снова ее тело, молодое и прекрасное тело, всегда, как в первый раз, сверкнуло в ночном полумраке ослепительной белизной, и Геннадий даже зажмурился от этого волшебного света, а потом тоже стал сбрасывать с себя одежду, потому что сейчас одежда мешала ему, как еще утром ему мешали тяжелые, мрачные воспоминания то ли о прошлом, то ли просто о привидевшихся ночью кошмарах.