— Верно сказано, что не ценят воду, которая течет у порога, — говорит он.

Не отвечаю, жду продолжения. И он продолжает:

— Вдаль смотрим, на дома смотрим, транспортные проблемы видим, а того, что перед глазами, не замечаем.

— О чем ты?

— О винограде. Много его у Вахтанга.

Винограда во дворе действительно много. Лозы тянутся на крышу веранды, на забор, с лоз свисают грозди самых различных цветов и оттенков: черные, черно-красные… Красиво. Я даже встаю, чтобы поближе посмотреть на это чудо природы, рожденное брачным союзом земли и солнца. Чары поднимается вслед за мной. Чувствую, что он переполнен желанием говорить и объяснять.

Подходит Вахтанг.

— Проголодались, гости? — спрашивает. — Потерпите еще немного, пока угли дойдут. Для шашлыка не столько мясо важно, сколько правильный жар. Хотите винограда моего отведать? Такого второго винограда во всем городе нет. — И, как бы отвечая на невысказанный вопрос, добавляет: — Места маловато. Тридцать сортов винограда у меня. Пришлось у скалы площадь позаимствовать.

На скалистом массиве, возвышающемся за двором Вахтанга, тоже распластались виноградные плети. Я не могу сдержать удивления:

— Никогда не видел, чтобы виноград на камне рос!

— Э, друг, зачем на камне! — возражает Вахтанг. — Камень что плешь, ничего на нем не растет, кроме лишайника. Я туда на собственном горбу мешками землю таскал. Сто мешков, двести мешков. Наверно, половину Тбилиси перетаскал. Теперь виноградник имею — дай бог каждому. Вот попробуйте. — Он срезает гроздь. — Это «саперави» называется.

Гроздь тяжелая, будто отлитая из металла, но это живая, бархатистая, теплая тяжесть. В тени ягоды угольно-черные, ко стоит упасть на них солнечному лучу, они на глазах голубеют и переливаются целой гаммой оттенков.

— Прямо волшебство какое-то, — любуюсь я виноградом. — Есть такой камень драгоценный, забыл, как называется. На солнце он зеленый, при искусственном свете — красный.

— Это александрит, — подает голос Чары. — А еще по-каучному он хризобериллом называется. Очень интересный камень, ему в старое время разные свойства приписывали. Например, если перед змеей положить его, у змеи из глаз вода потечет, до тех пор будет течь, пока змея не ослепнет. А если его растолочь и смешать с верблюжьим молоком, от любой отравы помогает. А еще от черного кашля и от куриной слепоты…

Где он только набрался этих сведений, неугомонный Чары?

— Цхе! — удивляется Вахтанг. — Ты правду сказал? А то я слышал, что во времена царя Баграта от ядов и слепоты употребляли изумруд, смарагд по-тогдашнему.

— У вас, может, изумруд, а у нас… — начинает Чары, но видит лукавые огоньки в глазах Вахтанга и огорченно машет рукой: что, мол, спорить с вами, рационалистами!

Вахтанг дружелюбно похлопывает его по плечу и предлагает отведать, каков виноград на вкус.

— Жалко есть, — говорю я. — Его не есть, на него любоваться надо, как на чудо.

— Кушай, дорогой, кушай! — настаивает Вахтанг. — Зачем «чудо» говоришь? Голову папа-мама дали, дай им бог здоровья, руки дали — вот чудо. Все остальное — следствие, прилагательное, как сказал бы один молодой человек, не станем вспоминать его имя.

— Знаем, — подмигивает Чары, — мы тоже Фонвизина изучали. — И, словно чтобы укрепить мнение о своей непоследовательности, заявляет: — Вот этот сорт называется «северный саперави»!

— Нет, дорогой, этот называется «мускат», — поправляет Вахтанг, — точнее, «гамбургский мускат».

Чары стоит на своем.

— Очень похож на «северный саперави»!

Вахтанг улыбается, одобрительно похлопывает Чары по плечу.

— Правильно говоришь, похож. Эти два сорта мало разнятся между собой, только «северный саперави» с кислинкой и поспевает дней на пятнадцать позже «муската».

— Может быть, — снисходительно кивает Чары. — У каждого народа свой «мускат». В Узбекистане, например, «желтый мускат». Ягоды у него желтые и прозрачные, как янтарь, а осенью иногда приобретают коричневый оттенок — вроде бы загорают на солнце, как человек. И по вкусу они слаще, чем ваш «мускат».

— А этот сорт узнаете? — подводит нас Вахтанг к соседней лозе.

Гроздья лилового цвета, настолько яркого, что напоминают муляж. А в общем несколько походят на черный ашхабадский виноград. Вот только цвет у них…

— Нет, — говорю, — на нашем базаре я такой ягоды не встречал ни разу.

— И не встретишь, — утверждает Чары.

— Почему?

— Потому что его вообще на базарах не продают. Этот сорт называется «мускат ВИРа» и используется только в виноделии, его не едят.

— Если съешь, тоже не отравишься, — говорит Вахтанг, — а в общем ты прав, это для вина.