Шрифт:
Несколько дней подряд я приезжала к ней домой на Зубовский бульвар, нажимала на звонок и слышала из-за двери ее несравненный голос:
— Это кто-о? Разбойники?!
— Что ты надеваешь чистую рубашку??? — кричит Леня, глядя, как я собираюсь в полет на воздушном шаре. — Нет, я чувствую, что я тоже еду! Я чувствую, что я уже еду и — лечу вместо тебя!!!
Мы с Люсей устроили ужин в честь ее хорошего знакомого востоковеда, питерского археолога Петра Грязневича. Я запекла гусиную ногу.
— Раз он такой знатный археолог, — говорю, — пусть определит, кто это.
Он обглодал кость и сказал:
— Это гусь.
— Правильно, — сказал Леня, — настоящий археолог может определить, чья это кость, только обглодав ее.
Леня Тишков, отправляясь за гонораром в издательство за мою книжку о Японии, которую он проиллюстрировал:
— Значит, мне — пятьсот, а тебе — четыреста?
Я говорю:
— Пусть так. Только почему мне четыреста? Я ее все-таки написала…
— Потому что у нас мужчинам, — отвечает Леня со знанием дела, — платят больше, чем женщинам.
На выступлении молодых писателей один начинающий литератор объявил, что посвящает свое стихотворение высокому гостю из секретариата СП.
— «Не посвящай, тореро, бой правительственной ложе!» — послышался из зала голос поэта Марины Бородицкой.
С Георгием Гачевым встретились на лыжне.
— Слышал по «Эху Москвы» о вашем путешествии в Японию. Надо же! Какая вы странница!
— А вы — какой пожиратель пространств! — отвечаю.
— Но я-то путешествую ментально, — парировал Гачев. — А вы, матушка, — телесно!..
Ехали с Гачевым на электричке в Москву. Я как раз прочитала его «Семейную хронику».
— Я вообще так пишу, — сказал он, — об эросе, о ближнем окружении, а тут и Кант, и Шпенглер — все что хочешь. Жену спрашивают: «И ты не обижаешься?» Она отвечает мудро: «Я не читаю». А тут у старшей дочери нелады с мужем — каждый день новые впечатления. Я их дословно записывал. Она прочитала — изорвала в клочья, а меня отлупила. Если б ваш отец записывал все перипетии вашей жизни? Вы б тоже не обрадовались! — он вздохнул. — Видимо, менять надо ближнее окружение. А как? Ездить я стал мало. Никого не вижу, по редакциям не бегаю: что я, журналист — бздюльки рассовывать? У меня другое дыхание, эпическое…
В Милане хороший Лёнин знакомый, Домиано, достал билеты на «Тайную вечерю» Леонардо да Винчи.
— А вдруг нам не понравится? — волновался Леня. — Лучше не смотреть…
Возле Колизея стоят ряженые гладиаторы с картонными мечами, предлагают сфотографироваться.
— Ну, это уже совсем ни в какие ворота! — вознегодовал Леня. — Хуже, чем наши витязи в Коломенском с секирами!..
Люся решила подарить своему внуку Сергею микроскоп.
Лев спрашивает:
— Зачем ему микроскоп?
— Рассматривать!
— Кого???
— Своих микробов, — отвечает Люся. — Потом, к ним клопы захаживают, тараканы. Ты сам хоть заглянешь раз в жизни в микроскоп. Как это не интересоваться микромиром? Так ты скажешь: «И что там рассматривать-то — в телескоп?..»
— Мариночка! — говорила Люся. — Нехорошо постоянно находиться в нирване, когда другие в рванине!
Сказочника Сергея Седова спрашивает редактор детского издательства, куда он отдал свои новые сказки:
— А можно мы вас напечатаем по складам?
— Понимаете, — растерялся Седов, — если б это была пятая публикация, тогда еще ладно, а то первая — и по складам?..
— А с ударениями?
— Ну, с ударениями — куда ни шло, — ответил он смиренно.
Юрий Поляков летел в самолете, смотрит — какой-то мужичок с него прямо глаз не сводит.
«Узнал», — довольно подумал Юра.
А тот взглянул так хитро с прищуром и спрашивает доверительно:
— Вы — Виталий Соломин?..
Юра это рассказал после того, как Людмила Улицкая спросила у него:
— Вы — Николай Кононов?
— А как выглядел Энгельс? — поинтересовался мой сын Сергей.
— Счастливое поколение! — воскликнул Леня. — Не знает, как выглядит Энгельс!
Писатель Борис Минаев накупил в Переделкине сухарей.
— Я очень люблю сухари! — признался он мне. — Как увижу сухари — сразу покупаю несколько килограммов.
— Что-то в этой твоей любви к сухарям есть…