“Убивать, убивать их, гадов, под корень. Где только можно, любым способом, — думал он с неотступно стоящей перед взором картиной похорон под березой. Мать, заплаканная Клавка с кухонным ножом… — Нет оружия — голыми руками, зубами. Только так!” — Он чувствовал, что задыхается. Даже тогда, в застенке, не было такой огненной, выжигающей нутро ненависти.

— Тонь, я все понимаю.

— Понимаешь, тогда ответь, наконец! Дядька о твоих делах знает?

— Тебя это не касается!

— Ладно, как хочешь.:

— Не все зависит от моего хотения. Есть ситуации, о которых лучше не знать, так надежней.

— Будь они прокляты, эти ситуации, когда перестаешь доверять друг другу и самому себе, — произнес он, глядя перед собой.

— Потерпи три дня, — тихо сказала Клавка, — если решат, за вами пришлют. А пока хоронитесь на чердаке. Днем не выходить. Они ведь к нам заглядывают, гостят…

“Они — это немцы…”

Клавка отвела глаза, просяще добавила:

— Тонь, сделаю, что могу, в остальное не суйся.

Слово-то какое — не суйся. Ну что ж, пусть будет так, поможет, это главное. И как ни горько, надо терпеть, ждать. Такая жизнь… Совсем не та, что была. Словно теперь лишь до конца осознал, как далеко ушло детство.

— Тонь… не думай об этом. Нельзя тебе распускаться.

— Ты о чем?

— О маме.

— Помолчи.

…Рановато, голубочка, встала…

Дядя Шура смотрел на них с крыльца, лицо его было пасмурным, твердые обросшие бородой губы сжаты.

— Пора снедать…

Борис лежал на сене, заложив руки за голову.

— Бриться зовут. И завтракать.

— Отворковались?

— Борь, мамы нет.

— Откуда тебе известно?

— От Клавки.

— Не верь им. Обоим.

— Сама схоронила. При дороге. Ножичком землю… кухонным.

И вдруг на него накатило. Острой, выворачивающей наизнанку бедой. Бухнулся головой в колючее сено, сцепив зубы, сминая медленно подступающий к горлу комок. Борис что-то говорил ему вполголоса, успокаивал, а он все кусал до крови губу. Потом отвалился навзничь и долго еще лежал, сдерживая прыгавшее дыхание.

— Слушай, у Клавки есть ход к партизанам.

Борис встрепенулся, сел, торопливо застегивая на груди рубашку.

— Дядька в курсе?

— Не знаю.

— Но это просто здорово. В партизанах тоже воюют!

Антону была неприятна эта его веселая суетливость. Узнай он о.смерти Борькиной матери, ему было бы не до веселья… Видно, война черствит людей.

***

Непривычная трапеза “при закрытых дверях”, с плотно занавешенными окнами, с мрачноватым хозяином во главе стола — лысая голова, черная борода, — в черном аккуратном костюме, вновь напомнившем институтского историка. До чего же он был непохож на того себя, униженно сетовавшего на судьбу в отцовом кабинете. В красивом грубоватом лице его жила непонятная, раздражающая властность, мужицкая грубоватость, хотя, возможно, это и было всегда его сутью, существом исконного лесовика, бывшего офицера “из простых”, промахавшего шашкой две войны и сейчас чувствовавшего себя привычно-уверенным — и где? У немцев! Чем он тут жил, на что душой опирался, что у него на уме?

Антон молчал, раздумывая, держал тон. Борис, напротив, — необычно оживленный; невпопад, с перебое ром подшучивал над их “благородным собранием”, видимо, от неловкости, взвинченный Клавкиной холодностью, с какой она расставляла по столу посуду с приглашением “есть — не стесняться”, а перед ним, Борькой, молча. В тарелках разносолы, розовое сало, зажаренный бок лося. А посередке старая, зеленого стекла, с глубинкой, кварта и уже налитые рюмки. Пошутил:

— А ничего вас немцы кормят!

— Сами кормимся, — буркнул дядя Шура, не удостоив Борьку взглядом, — своими руками.

— И ногами. Охотников ноги кормят. А заставы в лесу не мешают?

Словно заведенный, Борис лез на рожон, как видно, стараясь уяснить, что тут к чему, в этом доме. Хозяин взял рюмку, Борис тоже. Косвенно оглянув всех, спросил:

— Ну за что?

— У нас без тостов, — обронил хозяин, — отвыкли от праздников.

— И не скучаете? — шутовски спросил Борис.

— Да… некогда. Трудимся.

— На кого, интересно?

— На себя, конечно.

У Бориса криво дрогнула щетка усов, не обращая внимания на колючий взгляд Клавки, державшей начатую рюмку, уточнил:

— Власти не помеха?

— Индусы говорят, — хозяин усмешливо с хрустом разгрыз огурец, — чем меньше власти вмешиваются в мирские мелочи, тем прочней благоденствие.

— По-индусски зажили…

— А вообще, — пробубнил дядя Шура, на мгновение словно уходя — в себя, — каждый человек должен чувствовать себя хозяином. Каждый! Хозяева холуев не плодят. Догматики их плодят. Слепых щенков, кусачих…

— Вот именно, — выдавил Борис, хотя “вот именно” вовсе уж никуда не лезло, — только зла не таим.