Каждый раз, когда ведущий зачитывал короткую биографию немецкого гостя, тот чуть привставал и с напряженной улыбкой приветственно кивал сидящим напротив советским ветеранам.

…Третий штабным писарем, четвертый ремонтировал машины и мотоциклы в тыловой роте…

Звук отодвигаемого стула грохотом разнесся по залу. Высокий седовласый старик поднялся из-за стола, намереваясь уйти. Его суровое смуглое лицо испещряло множество морщин. На заношенном двубортном пиджаке почти не оставалось свободного места от медалей и орденов.

— Митрич, ну ты чего, в самом деле? — Сидевший рядом с ним ветеран потянул его за рукав. — Неудобно же, гости издалёка приехали как-никак.

— Пусти, Олег Валентинович. — Старик высвободился. — Не желаю я слушать эту ложь и не желаю сидеть с ними за одним столом.

Ведущий смолк, пытаясь понять, что за сутолока возникла за столом, а светловолосая немка в синем брючном костюме склонилась к уху толстяка в белой панаме, быстро что-то говоря ему. Тот внимательно слушал ее, озабоченно поправляя затейливым образом завязанный на шее песочного цвета платок.

— Митрич, ну сядь…

— Не могу я, Олег…

Зал затих, даже официантки с подносами застыли на месте. Все с беспокойством смотрели на вставшего из-за стола старика.

Ведущий, понимая, что назревает конфликт, попытался исправить положение, выкрикнув в микрофон переводчице немецкой группы:

— Не переводить им!

А затем, совладав с волнением, уже сдержанно, но достаточно громко, чтобы заглушить разговор двух ветеранов, продолжил:

— Разрешите представить вам последнего защитника Брестской крепости! Кожевников Степан Дмитриевич! Продержался дольше всех — до конца августа, попал в плен в результате ранения, но вскоре бежал, сражался в партизанском отряде, дошел до Берлина…

Если ведущий полагал, что Кожевников засмущается, робко раскланяется и вернется на место, он заблуждался. Старик молча направился к выходу.

— Товарищ Кожевников! — уже более строгим, повелительным тоном произнес ему в спину партийный «тамада». — Сейчас же сядьте на место, не позорьте нас перед гостями!

Услышав слова ведущего, старик остановился и медленно повернулся. Глаза его сузились от негодования. Он заговорил тихо, сквозь зубы, но слышно его было по всему залу:

— Ровно пятьдесят лет назад здесь вся земля пропиталась кровью сотен моих товарищей. Здесь они, — Митрич не глядя указал рукой на притихших за столом немцев, — убивали не только наших солдат, но и наших женщин и детей. У меня здесь погибли все друзья и единственная дочь…

— Прекратите! — Ведущий побагровел.

— А сейчас, — продолжал Кожевников, — каждый из них утверждает, что отсиживался в тылу и никогда не стрелял в наших солдат. У них даже смелости не хватает признать это…

— Прекратите сейчас же! Вы позорите нас!

Кожевников горько усмехнулся:

— Не тебе, лебезящий упырь, указывать русскому солдату, что такое позор, а что такое честь…

Ведущий хотел было что-то сказать, но поперхнулся и нервно глотнул воды из стоящего на трибуне стакана. В зале нависла гнетущая тишина. Кожевников молча твердой походкой направился к выходу.

— Таварышч Кошефникофф, — раздался позади него голос с сильным немецким акцентом. — Пожялюйста, подождьите… айн минута… пожялюйста…

Митрич обернулся на голос, с любопытством глядя на поднявшегося из-за стола толстого немца в белой панаме и песочного цвета платке на шее. Рядом с ним встала светловолосая женщина в синем костюме.

— Меня зовут Дария Ульрих, — заговорила она на хорошем русском. — Этот человек — мой отец, Матиас Хорн.

Немец закивал.

— Ему стыдно, — продолжила женщина, — потому что вы правы. Каждый из пяти присутствующих здесь наших ветеранов участвовал в атаке на Брестскую крепость 22 июня 1941 года и воевал потом. На каждом из них кровь ваших солдат, но они не могут ничего исправить. Они приехали сюда повиниться в надежде, что это поможет им жить дальше, не стыдясь прошлого, что общение и дружба с вами снимет с их плеч тяжкий груз совершенных когда-то поступков. Таких, как они, среди наших ветеранов мало — всего пять человек решились приехать. Большинство бывших солдат вермахта считают, что выполняли свой долг перед Германией, и ни перед кем не чувствуют вины за содеянное. А эти пятеро старых солдат просят вас постараться быть снисходительными к ним и простить, если это возможно…

Когда Дария закончила, Матиас по-военному вытянулся и коснулся пальцами края белой панамы у виска, отдавая Кожевникову честь. Он неотрывно смотрел в глаза русского солдата. Нижняя губа его слегка подрагивала. Наконец, он опустил руку и неожиданно сказал:

— Ich erennere mich an Sie.

— Отец говорит, что помнит вас, — перевела Дария.

— Ich zog Sie den Verwundeten aus den Katakomben heraus.

— Он вытаскивал вас, раненного, из катакомб в тот день.

— Solches wird nicht vergessen. — Немец тяжело выдохнул, растирая ладонями лицо.

— Такое не забывается.

Матиас закивал, не отрывая ладоней от лица, затем провел пальцами по щекам, поднимая на Кожевникова влажные глаза.

В зале воцарилась абсолютная тишина, никто не шевелился. Все завороженно следили за немцем, произносящим этот странный монолог — исповедь человека, проделавшего долгий путь, чтобы найти в себе силы посмотреть в глаза бывшему врагу и попросить у него прощения. Слова давались ему с великим трудом. Он бросал фразы и потом некоторое время собирался с мыслями.