— А другие приходили к нему? Спрашивали о нем?

— Приходили, но спрашивать не спрашивали. Спрашивали три дня назад, когда он выписывался из больницы. В тот день к нему пришли двое, нет, трое мужчин…

— Вместе?

— Порознь. И каждый справлялся, в каком номере проживает пан Кошух. Тогда вся наша гостиница только о нем и говорила. Мы так радовались, что он поправился! И вот поди ж ты, какое несчастье…

— Кто они? Те трое?

— Да они не говорили.

— Как выглядели? Поляки?

— Поляки. Все, надо думать, поляки. Один очень элегантный, высокий, представительный.

— А другие?

— Второй в кожаной куртке, в свитере. На шофера смахивает. Я даже удивился, переспросил его: «Вы к пану Кошуху?» У него на носу шрам. Небольшой, на самом кончике.

— Третий?

— Третий серенький. Ни худой, ни толстый, в обыкновенном пиджачке. И сам обыкновенный.

— Который из них приходил вчера?

— Все трое были… Впрочем, не могу вам точно сказать, приходил ли серенький, в пиджачке. Его не запомнишь. Да и никто уже ко мне не обращался, все знали дорогу. Ведь три дня подряд ходили. Но элегантный определенно был. И тот, со шрамом, тоже был.

— Когда? Кто в какое время приходил?

— И утром кто-то заходил, когда жена была, и потом… Элегантный пан, кажется, забегал до обеда.

— У Кошуха было много знакомых в нашем городе?

— Наверное… Он же столько раз приезжал. Но раньше никто никогда к нему не ходил.

— Раньше он сам мог ходить, — буркнул Левандовский.

— Ясно, — поддакнул пан Станислав.

Поручик вышел с портье в коридор, чтобы не мешать врачу и фотографу.

— Теперь я хочу поговорить с горничной, — заявил офицер.

Ему указали на соседнюю комнату, где ждала Марковская.

— А вы постарайтесь точно вспомнить время и все обстоятельства вчерашнего пребывания в гостинице этих трех мужчин, — сказал Левандовский, обращаясь к портье. — Это чрезвычайно важно.

Кабинет был довольно просторный, из двух угловых окон открывался сельский пейзаж. Старая больница стояла на невысоком холме, на окраине широко раскинувшегося города.

— Смоленский, Ежи Смоленский, — отчетливо представился доктор.

Поручик знал его в лицо, много слышал о нем. Хирург Смоленский был восходящим светилом. Больные добивались, чтобы именно он их оперировал, милиция неоднократно обращалась к нему за советом по специальным вопросам. Мужчины обменялись рукопожатиями. Хозяин предложил офицеру удобное кресло.

— Кофе? Чаю?

— Чаю, если можно. С утра до вечера мы пьем кофе. Национальный напиток. Говорят, это вредно, — поручик рассмеялся.

Выйдя в коридор, доктор велел принести два стакана чаю, а затем сед в кресло напротив Левандовского. Их разделял стеклянный квадратный столик. Доктор пододвинул к гостю пачку сигарет «Кармен» и первый приступил к делу:

— Когда вы мне сообщили об этом по телефону, я был настолько ошеломлен, что… вы сами понимаете… Но приходится держать себя в руках…

Поручик еще раз более подробно повторил уже сказанное.

— Ему не суждено было жить, — пробормотал Смоленский.

— Если так смотреть на вещи… — начал Левандовский.

— Подумайте, подняться на ноги после кошмарной катастрофы, чтобы сразу же умереть насильственной смертью…

— Я просмотрел протокол по поводу того несчастного случая. В гололедицу «зубр» наехал на них сзади, на повороте… Они всегда носятся как бешеные, ни с кем не считаются. Водитель «нисы» свернул, ему больше ничего не оставалось. Тут-то машину и занесло. Кошух сидел справа от водителя…

— Кошух чудом выкарабкался. Когда его к нам привезли, это был кандидат в покойники. У него было переломано все, что могло сломаться, а к тому же тяжелые внутренние повреждения. И, представьте себе, все удалось сшить и склеить.

— Немедленная помощь…

— Да. Кошух несколько раз повторил, что хотел бы отблагодарить того молодого человека, который как раз подъехал на своей «варшаве», посадил их обоих, его и водителя, в машину и доставил нам…

— Водитель «нисы» быстрее поправился.